X. 67. Такой конец имела для римлян вторая война против карфагенян, начавшаяся с Иберии и кончившаяся в Ливии таким договором относительно самого Карфагена. У эллинов в это время проходила сто сорок четвертая олимпиада[916]. Массанасса полный гнева на карфагенян и уверенный в дружбе римлян, захватил значительную часть земли карфагенян, как принадлежавшую некогда ему. Карфагеняне просили римлян помирить их с Массанассой. Римляне послали третейских судей, которым было велено содействовать, насколько могут, Массанассе. Так Массанассе была прирезана часть земли карфагенян, карфагенянами было заключено соглашение и с ним, которое продолжалось около пятидесяти лет[917]. За это время Карфаген, пользуясь спокойно миром, достиг большого могущества и многолюдства благодаря плодородию земель и выгодному положению у моря.
68.[918] И тотчас, как это случается в счастливых обстоятельствах, одни стали склоняться на сторону римлян, другие — на сторону демоса, некоторые же выражали свои симпатии Массанассе. Предводительствовали же каждой из этих группировок люди, выдающиеся по славе и доблести: сторонниками римлян — Великий Ганнон[919], избравшими сторону Массанассы был Ганнибал, прозванный Скворцом, сторонниками же демоса — Гамилькар, которому было прозвище Самнит[920], и Карталон. Они[921], выждав время, когда римляне воевали с кельтиберами[922], а Массанасса пошел на выручку сына, которого окружили и держали в осаде другие иберы[923], убеждают Карталона[924], бывшего боэтархом и объезжавшего в силу этой власти страну, напасть на подданные Массанассы, живших в палатках на спорной земле. И он убил некоторых из них, угнал добычу и бывших там в полях ливийцев возбуждал против номадов. Много и других военных столкновений произошло у них друг против друга, пока от римлян не пришли другие послы для разбора их споров, которым также было велено незаметно помогать Массанассе. И послы закрепили за Массанассой все, что захватил он раньше, следующим хитрым способом. Они ничего не сказали и никого не выслушали, чтобы Массанасса не потерпел какого-либо ущерба, как это произошло бы при правильном суде, но, став между ними обоими, протянули руки, разделяя их: и это было у них приказание, обращенное к обеим сторонам, примириться. Немного позже Массанасса поднял распри из-за так называемых великих равнин[925] и из-за области пятидесяти городов, которую они называют Туской[926]. Из-за этого карфагеняне вновь прибегли к римлянам. Римляне обещали им на этот раз отправить послов для решения спора, но затянули отправку, пока можно было уже считать, что дело карфагенян в большей части проиграно.
69. И тогда римляне отправили послов и среди них Катана[927], которые, прибыв на спорную землю, потребовали, чтобы обе стороны предоставили им право решения относительно всего. Массанасса, конечно, как уже захвативший большую долю и всегда твердо полагавшийся на римлян, им это право предоставил, карфагеняне же отнеслись к этому предложению подозрительно, так как знали, что прежние послы судили недобросовестно. Итак, они сказали, что договор, заключенный при Сципионе, не нуждается ни в каком разбирательстве, ни в каком исправлении; надо только, чтобы из него ничего не нарушалось. Но послы, не желая произносить своего решения, удалились и стали осматривать страну, тщательно обработанную и имевшую большие источники доходов. Войдя в город, они увидели, насколько он стал могуществен и насколько увеличилось его население после бывшего незадолго перед тем истребления, причиненного ему Сципионом. Вернувшись в Рим, они говорили, что не столько зависть, сколько страх вызывает у них положение Карфагена, города враждебного и столь значительного, соседнего и так быстро растущего. И особенно Катон говорил, что никогда у римлян даже свобода не будет прочной, пока они не уничтожат Карфагена. Сенат, узнав об этом, решил воевать, но сперва пользовался предлогами, а свое решение держал скрытым. И говорят, что Катон с того времени в сенате постоянно повторял свое мнение, чтобы Карфагена не существовало, Сципион же Насика[928] требовал противоположного, чтобы Карфаген был оставлен целым, на страх, как он думал, для римлян, уже тогда начавшим отступать от сурового образа жизни.
