Скрутив ему руки длинными рукавами смирительной рубахи, они выволокли Яшу на улицу и сунули в «стакан» арестантского черного «ворона». В «стакане» было тесно, темно, морозно. Машина тут же тронулась, и от тряски тело стало биться о стальные ледяные стенки, а выхлопные газы, которые задувало сквозь щели из выхлопной трубы, дурманили голову. И все-таки он успел заметить, что сначала его везли к центру, а затем свернули на Садовое кольцо. Но на Зубовском бульваре ему стало так плохо, что он уже ничего не соображал, и когда машина, миновав какие-то ворота, въехала в заснеженный двор и стальные дверцы черного «ворона» распахнулись, Яша просто кулем вывалился на снег. От этого удара он чуть пришел в себя, попытался вскочить, очумело хлопая глазами, но вскочить с завязанными за спиной руками не удалось, и он, оскальзываясь, снова больно плюхнулся лицом в жесткий и грязный снег.
– Вот потрох жидовский! – услышал он над собой, потом хваткие руки взяли его за шкирку, как щенка, и поставили на ноги. – Стой, сука! Иди!
Идти, впрочем, было недалеко – шагов десять.
За эти десять шагов он успел ухватить взглядом, что машина миновала только наружные ворота, а во дворе был еще один забор и в нем калитка, ведущая к большому серому пятиэтажному зданию с зарешеченными окнами. А над всем этим, справа, но очень близко – ну, триста метров – нависала громада МИДа. «Тюрьма рядом с МИДом?» – изумленно подумал Яша, стараясь, как урожденный москвич, припомнить, какая же тут тюрьма, вроде нет никакой тюрьмы в центре города. Но тут тяжелый удар по уху прервал его мысли и бросил прямо в дверь внутреннего КПП больничного корпуса Института Сербского.
– …За обрезание в психушку? Это что-то новое! Такого еще не было…
Впрочем, эти человеческие слова Яша услышал лишь на восьмой день пребывания в Сербского, когда его из общей «наблюдательной» палаты перевели к политическим. Услышал и впервые всерьез ужаснулся своему положению, хотя и «наблюдательная» была адом, который сейчас именовался бы по-гайдаровски «шоковой терапией». В этой «наблюдательной» новичка с первой минуты оглушало и подсекало соседство с дюжиной натуральных психов и дебилов, запертых в тесной, как карцер, комнате. Одетые в серое больничное тряпье, они были похожи на скопище пауков в банке. Один, самый ближний к двери, сидел на своей койке и обсасывал свои кулаки до кости – так, что из них сочилась сукровица. За самоедом, стыдливо отвернувшись к стене, копошился и дергался на койке онанист. Как потом понял Яша, он стеснялся не своего онанизма, а того, что у него ничего не получается – несмотря на то что вся стена у его койки была увешана фотографиями кинозвезд, вырезанных из журнала «Советский экран» и приклеенных к стене жеваным хлебом. Рядом с онанистом проживал Адольф Васильевич Гитлер-Божко, который каждые двадцать минут вскакивал на свою койку, вытягивал руку кверху и орал не своим голосом: «Хайль! Майн кампф! Остен брюмер! Шнель, цвайн, драй!» Как выяснилось позже, Адольф Васильевич закосил под Гитлера в Нарьян-Маре, когда его, проворовавшегося бухгалтера, бросили к уголовникам, которые собрались его опустить. Немецкого он не знал, поэтому залепил то, что пришло в голову, и теперь уже не мог изменить «легенду». Еще двое психов постоянно, днем и ночью, канючили еду у своих соседей.
Впрочем, все это были тихие, то есть неагрессивные больные. Куда страшнее были буйные, которые почему-то содержались (или наблюдались) вместе с тихими. Командир атомной подводной лодки каждый час «бил склянки», командовал «полное погружение» и тут же обегал всю палату, требуя, чтобы все прятали головы от «ядерного удара США», а непокорных осыпал нецензурной бранью и грозил «расстрелять на месте». Кастрат подкрадывался к спящим и пел им на ухо репертуар Карузо. Грузин вышагивал от стены к стене с воображаемым шампуром в руках, вращал его и тыкал всем, кто попадался ему на пути, выкрикивая: «Пратыкаю глаза! Пратыкаю!» Мнимый сифилитик лез ко всем целоваться. Еще один – бывший футболист, которого упек в психушку его же тренер, застав с ним свою жену, – бился головой о стенку, выл от каждого удара, но спустя минуту забывал о боли и бился снова. Но больше всех допекал Яшу Богдан Хмельницкий, который рубил воздух рукой, как саблей, и кричал: «Брежнев – жид! Порубить как капусту! Яйца отрезать!» Увидев Яшу, он подскочил к нему и закричал:
– Ага! Явился, жидок! Порубить как капусту! Яйца отрезать!
Поскольку этот спектакль шел без антрактов, круглосуточно, Яша не спал первые трое суток, боясь то грузина, то Хмельницкого, то мнимого сифилитика, то кавторанга, и только после того, как с тихой подсказки Гитлера Яша вмазал Хмельницкому по уху, тот отвязался…