Соседи больше не улыбались друг другу так открыто и искренне, как раньше. Шторы были одинаковые: темно-зеленые портьеры, тяжело падающие на пол. Кто знает, что происходило за этими полотнищами. Франческа появилась в гостиной, перед ее глазами все еще стояли темные шторы. Она хотела поговорить об этом с Массимо. Хотела сказать: «Ты видел, что сделали наши соседи?» И обнаружила, что муж стоит на стремянке и вешает шторы. Такие же, как у всех.
— Где ты это взял?
— Попросил Колетт купить, — ответил он, балансируя на верхней ступеньке, — они показались мне очень симпатичными. Что скажешь?
В тот день, когда она играла с Анджелой в «Модный показ»[31], ее взгляд упал на шторы. Темная, плотная ткань, а на улице стоит сумасшедшая жара. У нее перехватило дыхание. Анджела заметила, что мать смотрит на темно-зеленую ткань с воланами, подбежала и спряталась за ней. Потом завертелась вокруг своей оси, обернулась в штору:
— Мама, ты меня видишь?
Франческа посмотрела на дочь — та была похожа на мертвого мумифицированного ребенка — и с силой выдернула ее наружу.
Анджела начала кричать.
— Почему ты никогда не даешь мне играть, мама-а-а!
Сколько места на этой скамейке в нашем дворе! Мы с тобой, Массимо, сидим на ней этим воскресным утром. У тебя есть пара часов до работы, еще очень рано, и здесь, во дворе, только мы вчетвером. Ты только что положил газету на скамейку и проверяешь электронную почту в своем смартфоне, Эмма тихо сидит в коляске, листает маленькую тканевую книжку со стихами «Джеф на ферме», Анджела играет — я не спускаю с нее глаз, она всегда под моим присмотром. Я мешаю ложечкой кофе — принесла чашку из дома, чтобы выпить на свежем воздухе, — и смотрю на отражение.
Оно интересует меня больше того, что происходит вокруг.
Мы кажемся спокойными. Расслабленными. Счастливыми. Ты откладываешь телефон, рассеянно гладишь меня по коленке, берешь газету.
Я все время вижу Фабрицио.
Каждый проходящий мимо человек — мужчина или женщина — это он. Даже дети. Его квартира стоит закрытой уже неделю. Я не могу ему позвонить, мы не обменялись номерами. Но что толку? Его больше нет, его никогда не было.
«Ты знала, что у нашего соседа есть жена и дочь?»
Мы с тобой никак не можем поговорить. О Лондоне, куда ты скоро поедешь — я слышу, как ты взволнованно обсуждаешь это не со мной, а со своими коллегами по телефону. О соседях по кондоминиуму, о нас с тобой, даже о Терезе. Ни о чем. Не обсуждаем версию, что Марко Сенигаллиа говорит правду и, следовательно, чудовище —
Если, как говорят карабинеры, сын Сенигаллиа не лжет, чудовище здесь, ты понимаешь, Массимо? Почему мы никогда не говорим об этом? Оно может наблюдать за нами прямо сейчас.
Возвращаясь домой и отправляясь на улицу, я смотрю на дверь Фабрицио. Он единственный, с кем я могла бы сейчас поговорить. Только он никогда не вернется. У него есть жена и дочь, о которых он мне не рассказывал. Хотя много ли мы говорили? Но ему тоже нельзя доверять. Как и всем остальным.
«Что мне делать?» — спрашиваю я каждый день у дома, пока хлопочу по хозяйству, ведь я хорошая мама.
«Поверь мне, Франческа, — говорит мне дом. — Пока мы друзья, все будет хорошо».
Я говорю только с домом.
Ты берешь газету, и я вру себе, что этот перепачканный типографской краской лист бумаги может рассказать нам, где находится Фабрицио, и сообщить, когда он вернется. Ты что-то читаешь, не знаю о чем. Затем отрываешься от газеты. Хочешь сказать, что там больше не пишут о Терезе?
Что боишься за своих дочерей? Или спросить, что с нами случилось, Франческа, что с нами происходит? А может, тебя восхищает утреннее солнышко? Скажи мне что-нибудь, что угодно.
И ты действительно открываешь рот. Я жду, я не могу заговорить, если ты не сделаешь этого первым. Я могла бы все тебе рассказать. Но ты просто улыбаешься мне. У меня есть мгновение, в которое я могу втиснуться, трещина, в которую стоит пролезть, чтобы удержать тебя, но я говорю:
— Тебе пора?
