Возможно, он мог бы наслаждаться вновь обретенным миром (между 1635 и 1638 гг. Франсуа Мансар под его руководством перестраивает замок Блуа), но амьенские заговорщики в середине октября 1636 года подготовили — по их словам, с его благословения — убийство Его Высокопреосвященства. Они не убили своего врага только потому, что, как они сказали, Месье Орлеанский испытал запоздалое раскаяние. В 1638 году королева производит на свет дофина (5 сентября), а затем второго сына (Филиппа Французского, 21 сентября 1640 г.). Заговоры утрачивают свой предлог — династическую необходимость. Месье пора бы это понять, но ничего не меняется. Ему не хватает ума или авторитета; во всяком случае, он не способен удержать своих сторонников. Как бы случайно он принимает участие в попытке захвата власти графом де Суассоном в 1641 году — на самом деле метившего в кардинала. Смерть графа, следующая за капитуляцией его союзника герцога Бульонского, не приносит ему ничего хорошего.
Но самая странная (и наименее простительная) «гастонада» — это его главная, решающая, бесполезная, абсурдная и бесчестная роль в заговоре Сен-Мара в 1642 году. В который уже раз Гастон Французский предает своих союзников, в который раз он открывает все их тайны, в который раз позволяет их казнить без видимого сожаления. И напрасно его сравнивают с королями династии Валуа: Валуа были более рыцарственными и, следовательно, более гуманными и христианскими, чем Месье Орлеанский, сегодня практически реабилитированный. Был даже придуман якобы оправдывающий его поступки некий «долг бунтаря», подлинность и ясность которого остаются весьма сомнительными. Была даже подготовлена доктрина, программа, либеральная для XX века, но не для XVII, и, увы, анахроничная. Быстро позабылось, что Гармодий и Аристогитон, Жак Клеман, Равальяк и Дамьен [73]были или будут названы либералами; позабылось, что Фенелон и Сен-Симон, желчные критики Людовика XIV, были еще более авторитарны, чем объект их критики. Чем больше изображают Гастона Французского добрым, любезным, тонким, воспитанным и либеральным человеком, тем больше его лишают смягчающих вину обстоятельств, которые могли бы извинить многие его преступления, опрометчивые шаги и предательства. За триста лет, увы, не нашлось ни одного слова, способного изменить портрет Месье, нарисованный де Рецем:
«Месье герцог Орлеанский имел, за исключением храбрости, все, что необходимо честному человеку; но поскольку он не имел ничего из того, что могло отличить в нем великого человека, он не находил в себе самом ничего, что могло извинить, или возместить, или хотя бы поддержать его слабость. Поскольку она царила в его сердце благодаря страху, а в его уме благодаря нерешительности, она запятнала всю его жизнь».
Дуэль является вершиной моды.
Сложно найти надежное средство, чтобы остановить эту страсть.
Знаменитая дуэль 12 мая 1627 года является одним из символических образов министерства Ришелье. Она в некотором роде обессмертила графа Франсуа де Бутвиля, арестованного на пути в Лотарингию и казненного 22 июня. Мрачная легенда возлагает вину за случившееся на Ришелье. В «Большом Ляруссе» ясно сказано: «Кардинал потребовал его казни» — совершенно бездоказательное обвинение.
Дуэль, странное истолкование чести и долга чести, была распространена среди французского дворянства с середины XVI до середины XVII века, а пик ее пришелся приблизительно на 1598 год. За двадцать лет, с 1588 по 1608 год, более 7000 дворян пали на дуэли. Церковь приравнивала дуэль к убийству, а государство издавало санкционирующие ее указы (в 1602, 1610, 1613, 1614, 1617, 1623 годах). В феврале 1626 года официальный эдикт выразил королевскую волю о сокращении подобных сражений, слишком часто ведущих к смертельному исходу (надо сказать, что с 1621 года количество дуэлей постоянно возрастало). С момента выхода эдикта дуэль больше не являлась проступком, а стала преступлением и оскорблением Его Величества. Следовательно, драться на дуэли в 1627 году на самой красивой площади столицы являлось откровенным вызовом власти. Король не собирался больше терпеть подобное.
Месье де Бутвиль не был заштатным дворянином. Он принадлежал к дому Монморанси, то есть к самой старинной и самой славной знати, давшей Франции множество коннетаблей и маршалов (в этом роду был даже один святой — Тибо де Марли). Добавим, что Монморанси были в родстве с Капетингами. Однако это лишь усугубило вину закоренелого дуэлиста.