В стародавние времена, когда мир еще был юн, а горы низкими холмами, когда небеса были столь чисты, что их лазоревый цвет спорил с нежнейшими лепестками цветов, одно королевство было проклято, зачем, почему, уже не знает никто. Эту сказку лучше читать глубокой ночью, когда сумерки приоткрывают тайну, что веками хранит тьма, когда тени делают реальность зыбкой и расплывчатой, и тогда, перестав быть уверенным в чем-то, может быть, разглядишь правду. Гмс… и предупреждение. Это страшная сказка.
Что-то начиналось этой ночью, запутывалось, связывалось между собой. Чужие далекие линии судьбы натягивались и смешивались друг с другом, как не смогли бы никогда раньше. Ускользающе, приторно-сладковато пахло разлитой по полу кровью. Она уже начала сворачиваться в темные вязкие сгустки там, где ею было прочерчено несколько особенно жирных полос. Воздух в комнате подергивался прозрачной голодной зыбью от неиспользованной, сконцентрированной здесь силы. Что-то назревало, готовилось прорваться в тишине, как хрупкий росток цветка прорывается сквозь хранящее его семя. По углам застыли участвующие в ритуале, боящиеся резким движением нарушить это установившееся на миг, хрупкое, поджидающее спокойствие. Свечи вспыхнули внезапно, одна за другой, хотя, никто не прикасался к ним.
— Начинаем.
И мир вздрогнул.
Ротара опять тошнило. Дракон скреб когтями по полу, изворачивался, выгибался своим костлявым несоразмерно худым телом, и его снова выворачивало даже теми мелко нарезанными кусочками свежего мяса, которое я покупала ему на рынке. Он бился, шершаво извивался на досках загона, как полумертвая, выброшенная на берег рыба. От него шло зловоние, чешуя еще месяцы назад потускнела, а теперь стала ломкой, слоилась и выпадала, кое-где оставляя на теле проплешины беззащитной розовой кожи. Дракон гнил изнутри. Он пытался есть, но не мог, это продолжалось уже неделями.
Я стояла, прислонившись к стене, и устало наблюдала за ним, отчаянно желая уйти и все равно не решаясь выйти за дверь. Он снова молчаливо заскреб когтями, оставляя новые борозды поверх старых на светлых досках пола, и его опять вывернуло. Мучение продолжения жизни, которая все никак не может закончиться. У него не хватало сил даже отползти, и Ротар безжизненно распластался прямо в грязной воняющей лужице, тяжело, загнанно, с хрипами дыша. Воздуха ему постоянно не хватало, и он дышал, широко раскрыв пасть, обнажая бледно-розовые кровоточащие десны и острые бесполезные клыки. Знала же, не стоило тратить последние деньги на свежее парное мясо. Все равно потом все окажется на полу. Я смотрела на его болотисто-коричневое, изуродованное худобой и болезнью тело и ощущала, как желудок сводит от смеси отвращения, жалости и брезгливости.
Мой дракон.
Когда-то помнится, я пошла на факультет полетов только, чтобы произносить эти слова с гордостью.
Он дернулся, из последних сил поднял голову и посмотрел на меня. «Я устал. Погладь, лхани.» — тихо и виновато прошелестел он. Сколько было этих дней, когда я, еще надеясь на что-то, неотрывно таскала драконенка на руках, закутанного во множество тряпок, чтобы не мерз. Ротар мерз постоянно, словно в нем не было того животворного, волшебного огня, свойственного всем драконам. Я учила магическую теорию в загонах, я даже ночевала здесь, чувствуя, как сбоку жмется маленькое костлявое тельце. Драконов не принято убивать, только ждать, когда они подохнут сами. Я ненавидела его привычной, вплавляющейся в самую суть ненавистью, постоянной, и уже почти неотличимой от обычных чувств, как дыхание. Наша маленькая агония на двоих. Дурак тот, кто говорит, что разделенный груз становится легче. Скорее, он лишь вдвойне давит на плечи обоим.
Усталые виноватые глаза. Ротар должен был вырасти, стать большим и сильным и носить меня на своих широких крыльях по небесам всего королевства. Сейчас же он был бесполезен, просто полумертвая груда чешуи, не способная даже встать на собственные лапы. Обряд запечатления не давал мне взять второго, здорового крылатого, пока он еще жив. И смерть — единственное, что освободит нас. Дракон отлично все понимал. Но продолжал жить.
Я подошла ближе, присела рядом, положив руку на его холодную, немного липкую чешую, и он подался вперед, ткнулся измученной мордой в сгиб локтя. У здорового дракона шкура должна быть сухой и теплой, похожей на прогретый на солнце камень. У него же чешуйки были холодными и мягкими, кажется, ткнешь пальцем и навечно останется нестираемая вмятина. Здоровый дракон должен быть гораздо крупнее, чтобы суметь взлететь вместе с всадником, но Ротар был едва ли больше жеребенка и почти прекратил расти в последнее время.
Я сидела так, пока дракон не заснул, долго ждать не пришлось. В последнее время он уставал очень быстро. Потом осторожно перетащила его на сухое место, обтерла испачканные чешуйки ветошью. Передвинуть его было совсем несложно, с каждым днем он весил все меньше и меньше, словно истончался сам по себе, медленно уходя в окружающее пространство. Дракон спал, не шевелясь и будто не дыша, только изредка, почти незаметно поднимались и опускались худые ребра. Я вышла, плотно прикрыв за собой дверь, неотрывно повторяя про себя, — даруйте либо смерть, либо жизнь. Хватит.
— Ну как он сегодня, Тай? — я обернулась к Анни. Она слегка неловко, покаянно смотрела на меня, словно то, что ее Росянка здорова, делает ее виноватой во всех грехах этого мира.
— Как обычно. — неохотно буркнула я.
