Если на треке Кирилл был оглушительно велик, то рядом с минералами – ослепительно мал, ничтожен. Но собственное ничтожество словно освобождало его, делало легким и незаметным для самого себя. Он и тут исчезал, превращаясь не в скорость, а во что-то столь эфемерное, что, в отличие от скорости, даже невычислимое. Кирилл помнил ответ Антонины на свой вопрос о минералах, ответ, по которому выходило, что и он вечен, но Кирилл отвергал эту привилегию, он знал: вечна Земля, что ближе к ней, то ближе и к вечности. Кирилл чувствовал вечность Земли, глядя на минералы; Земля была всё, а он – ничто, и ему было хорошо от этого.
После школы, зайдя домой только чтобы проглотить что-то сготовленное накануне, Кирилл ехал на тренировку. В метро, по пути туда и оттуда, он делал часть домашних заданий – другая часть оставалась на поздний вечер. Он жил от трека до кружка, от исчезновения до исчезновения. На уроках он превращался в автомат, принимающий и обрабатывающий информацию. Психическая энергия собиралась без остатка и фокусировалась – почти как в теннисе, и уделить какую-то ее долю общению с одноклассниками, даже с Денисом, Кирилл не смел. Его считали высокомерным даже учителя. Стена, которую Кирилл и прежде ощущал между собой и другими, стала не то чтобы толще, она стала звуконепроницаемой.
Субботу он почти целиком проводил с Антониной, сначала в музее, затем у нее дома. В воскресенье Кирилл полдня спал. Поскольку раскладушке нельзя было стоять все это время в проходе, мать, перед тем как готовить себе завтрак, будила Кирилла, и тот перемещался со своими подушкой и одеялом на ее тахту, где тут же засыпал снова. Мать если раньше нет-нет да и попрекала его тем, что он читает мало и «макулатуру», то теперь говорила с усмешкой: «Даже мурки мороком пожертвовал», и добавляла: «Ну, так ты же у нас спортcмен».
Окончить школу с золотой медалью Кириллу помешала четверка по русскому и тройка по литературе (пятерку по истории принесло вызубривание дат).
Когда тренер отобрал Кирилла для городских юниорских соревнований, которые должны были состояться только в конце года, Кирилла укололо предчувствие, что его прежнее и грядущее упорство принесет плод сейчас или никогда. Он уже учился на первом курсе. Подготовка к соревнованиям была его адом, а учеба – раем.
Кирилл выиграл в забеге на три тысячи метров. Мать на соревнования не пришла, отговорившись защитой своего аспиранта.
Стоя на пьедестале, Кирилл думает одновременно о двух вещах: о том, насколько уместно вытереть кровь, так невовремя, как раз когда ему вешали на шею «золото», побежавшую из ноздри, и о том, что не видит Антонину. Наконец-то чествование завершилось, Кирилл спускается, вытирает указательным пальцем кровь, оборачивается на оклик – Антонина здесь. Он чувствует, что сейчас потеряет сознание. Рука тренера берет его за плечо.
Тренер: Сможешь в институте отпроситься? Хочу послать тебя на всероссийский чемпионат. Ты уж их уломай. Кого еще посылать? Ты лучший.
Все это Кирилл выложил, вместе с золотой медалью, матери и почти сразу пожалел. Мать ничуть не была застигнута врасплох, а как будто готовилась к тому, что придется поздравлять, и впрок заготовила насмешливую невозмутимость. Так же спокойно мать высказала предположение, что Кирилл теперь бросит институт, какой смысл отпрашиваться в деканате ради одного чемпионата, если они валом повалят…
Она не понимала, что для Кирилла все сказанное тренером было сказано лишь ради последней фразы. Два коротких и почему-то таких простых слова звучали у него в голове весь последующий день, пока Кирилл не понял, что они означают на самом деле и кого ему предстоит
