Игумен: … Так им и напишите, что в случае нарушения договорных обязательств мы как хозяйствующий субъект… (Делает стоящему не пороге Кириллу знак подойти; в трубку.) Одну минуту.
Кирилл (подходя, опускает голову и соответствующим образом складывает ладони): Ваше Высокопреподобие, благословите уйти.
Игумен (кивает и благословляет; продолжает в трубку): … Мы как хозяйствующий субъект в случае нарушения договорных обязательств не несем никакой материальной ответственности. Да, так им и напишите…
Кирилл возвращается в Москву вечерней электричкой.
В Минералогическом музее. Кирилл стоит перед витриной с колчеданами. Обознаться невозможно: это образец антонита с письменного стола Хааса; Хааса – потому что Кирилл не может и, видимо, никогда не сможет называть этот стол своим. Обращаясь к находящейся рядом Антонине Кирилл думает о том, что, как это ни парадоксально, Земля со всем, что на ней и в ней, не вечна, а человек вечен, потому что единственный из всего живого бессмертен. Единственный из всего живого, включая минералы, потому что они, конечно, живые. Кирилл смотрит на это невечное, смертное и живое, и говорит Антонине, не обещает, а просто сообщает, что всегда будет с ними.
Дома у Антонины. Кирилл стоит перед зеркалом в прихожей.
Кирилл: Медведь из Африки приехал на коньках.
Рефлекторно усмехается и понимает, что его голос раздается в этих стенах впервые за четыре года.
Кирилл набирает телефонный номер.
Отец: Слушаю.
Кирилл: Алексей Глебович? Здравствуйте, это Кирилл.
Отец: Кирилл?!.. Господи, как я давно тебя не слышал! Как… как ты?
Кирилл: Спасибо, все хорошо. Простите, что не позвонил раньше. Я, собственно, звоню, чтобы…
Отец (на подъеме): Говори мне «ты»!
Кирилл: Я звоню, чтобы поблагодарить… тебя за адвоката.
Отец: Какого адвоката?
Кирилл: Разве адвоката нанял не ты?
Отец (почти кричит): Какого адвоката, Кирилл, о чем ты? Что случилось? Где ты? Тебе грозит тюрьма?
Кирилл: Все уже позади, не важно. Все обошлось. Значит, это не ты…
Отец: Какого адвоката, что обошлось? Кирилл?!
Кирилл: Не волнуйся, папа, все действительно позади. До свидания. Папа.
Отец (растерянно и немного недовольно): До свидания. Звони… вообще…
Кирилл: Я буду звонить. Непременно. (Кладет трубку, тут же снова поднимает и набирает номер матери; едва дождавшись ее «алло».) Я только что говорил с отцом, он уверяет, что не нанимал мне адвоката, и вообще не в курсе. Может, ты объяснишь?
В трубке слышно, как мать сглатывает, слышно даже, как она молчит; Кирилл ловит себя на том, что никогда прежде не слышал ее молчания как чего-то, что можно услышать.
Мать: Твой отец действительно ничего не знает. У него больное сердце, я не стала ему говорить. Я взяла ссуду в банке. Видишь ли, надо было еще заплатить, чтобы тебя не поместили в одну камеру с теми, ну, кто по уголовным статьям. И за твой супрастин. На залог… на залог уже не хватило.
Кирилл: На какой срок ты взяла кредит?
Мать: На год.
Кирилл: И какая процентная ставка?
Мать: Двадцать процентов. Я уже начала откладывать.
Кирилл: Не надо. Я буду ежемесячно вносить – в конце концов, деньги потрачены на меня.
Кирилл терпеливо ждет – после вызванного, не иначе, шоком молчания – материного «спасибо». Наконец он перестает ждать и уже хочет прощаться.
Мать: В четверг у нас открывается международная конференция по русской религиозной философии. О Бердяеве сразу несколько докладов… весьма любопытных… Думаю, тебе было бы интересно.
Кирилл: Спасибо, я приду.
Мать: Приходи.
Кирилл готовится поступать в аспирантуру. По субботам он бывает в театре. Как зритель. По воскресеньям ходит к литургии, а оставшуюся часть дня проводит у матери.
У матери.
Мать: Знаешь, с тех пор как я здесь одна, я иногда по вечерам, только не смейся, перечитываю поэзию. Вчера вот открыла Блока – я его очень любила в юности – и поняла, какие строчки поставила бы эпиграфом, если бы писала роман о тебе.
Кирилл: Ну и какие?
Мать: Что ты сразу набычился? Очень известные строчки… «О, я хочу безумно жить: / Всё сущее – увековечить, / Безличное – вочеловечить, / Несбывшееся – воплотить!»
Кирилл: С чего ты взяла, что я хочу безумно жить? Уж кто-кто, а я хочу жить спокойно.
Мать: Почти за четверть века все-таки можно о собственном сыне кое-что узнать.
Кирилл: Ты знаешь обо мне не больше, чем я сам о себе знаю. А я о себе не знаю ничего.
Мать (усмехаясь): Ну, разумеется. Все лет до двадцати пяти считают себя загадочнее остального человечества.
Кирилл: Каждый человек загадочнее остального человечества.
Мать (помолчав): Ты совсем не глуп.
Кирилл: Спасибо. Мне лестно, что ты уже не считаешь меня дебилом, как минуту назад.
Мать: А раз ты не дебил – как минуту назад, – то сам и поймешь, почему эти строчки Блок сочинил о тебе. Ой, совсем забыла: тебе же пришло письмо из Германии! (Вставая и идя в комнату.) Выпишись уже наконец из этой квартиры, чтобы я впредь не передавала тебе почту!
Через несколько минут Кирилл вскрывает конверт, на котором в качестве отправителя указан Клаус Хаас – разумеется, не отец Антонины, а старший сын ее сводного брата.
