Он принял вызов неведомого им по напряженности и неотступности телесного существования – телом, в тесноте других тел, с памятью о теле через постоянный голод и мышечную боль после смены, и Хубера смяло бы этим вызовом, не помни он каждую секунду о том, что работает с Землей. Инго Хубер Второй начался с нуля и с нуля начал горное дело для бывшего Хааса. Как никогда он, постоянно слыша это русское слово, сознавал, что вся Земля – его земля. Тогда не было ни Хааса, ни Хубера, никого, но зато потом, по мере того, как подступали часы отдыха или самостоятельных занятий русским, им навстречу выдвигалась тоска по жене и сыну словно медленно. И в точке столкновения оказывался тот, кто был то ли Хубером, то ли Хаасом, то ли безымянным живым местом, всякий раз не готовым к удару.
Он попросил одного товарища из отправляемых на родину выяснить что-нибудь о Вальтрауд Хаас и ее сыне, но тайно, и написать ему; его когда-то многое связывало с этой женщиной. Письмо так и не пришло. По мере того, как отсылались домой пленные, возрастала вероятность получить письмо от кого-нибудь из родных Хубера Первого, но за все прожитые годы в СССР Хубер Второй не получил ни одного письма.
Он не ошибался: чехословацкое правительство внесло его в список лиц, совершивших тяжкие военные преступления на территории Чехии. Вальтрауд, тогда находившаяся в Райхенберге, за два дня до депортации дважды прочитала этот список. Тем же вечером у нее на глазах толпа выбросила из окна ее соседку, вдову сотрудника гестапо. На пешем пути к саксонской границе у Вальтрауд было достаточно времени, чтобы решиться. Она уничтожила свой паспорт, а чиновнику, регистрирующему немецких переселенцев, сказала, что документы утеряны, назвала вместо фамилии мужа даже не свою девичью, а девичью фамилию своей матери и при первой же возможности наказала Антону считать эту фамилию своей. При советской комендатуре Вальтрауд устроилась в магистрат, где одной из ее первых обязанностей стало составление на основании выданных свидетельств о смерти списка погибших от бомбежек. Она подписала в свою часть списка Вальтрауд Хаас и Антона Хааса. Вальтрауд обладала устойчивой психикой и ни на грамм суеверностью, и все же дома в тот день она обняла сына и долго не отпускала. Позже, когда наравне с другими женщинами, Trümmerfrauen, «женщинами руин», она разбирала каменные завалы, из-под которых тут и там появлялись обгорелые тела, редко мужские, чаще женские, ей показалось, что она пережила себя. Она не знала, что через семь лет вновь сменит фамилию, на сей раз по случаю замужества. Поиски мужа через Красный Крест в американских или британских лагерях для военнопленных ничего не дали.
Практического ума Вальтрауд хватило на то, чтобы скрыть от мальчика, где служил его отец, но не хватило на то, чтобы предвидеть, что Антон когда-нибудь захочет узнать об отце больше и неизбежно узнает правду. Со слов матери Антон считал отца геологом, погибшим на фронте, и все. Он собирался посвятить себя геологии, а поскольку способности унаследовал от отца, то по окончании Фрайбергской горной академии был принят на работу в «Кобальт».
В дальнейшем Антон простил Вальтрауд то, что считал изменой отцовской памяти, – второй брак. Он учился, как и его двоюродные сестра и брат, и послевоенные мытарства матери и тетки прошли по обочине его сознания: походы от одного крестьянского двора к другому с мешком, набитым старыми вещами, на которые у сельских жителей выменивались продукты; талоны и очереди за теми же продуктами, невозможность нигде устроиться, потому что даже на место уборщицы в городе, где почти нечего прибирать, колоссальная конкуренция. И когда вернулся из советской эмиграции давний знакомый, член КПГ, пока еще безработный, но уже востребованный, то – как выразилась Вальтрауд спустя много лет – словно забрезжил рассвет после ночи, которой не видно было конца.
Когда Антона спрашивали, что он помнит о войне, ему сразу виделось, как они с матерью медленно идут под пекущим солнцем, плотно окруженные такими же детьми, женщинами, стариками, из Райхенберга в никуда. Антон внушил себе ненависть к чехам как обязанность, это была его односторонняя отложенная война. Учась в Академии, он перенял от одного русского студента из Барнаула «Песню Алтайских партизан» и порой, в компании и в подпитии, затягивал: «Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ним. / На нас напали злые чехи, село родное подожгли…» К тому времени, когда его женой стала однокурсница с чешскими корнями, Антон уже не мог припомнить, когда прошла ненависть или, сказать точнее, когда он разуверился в ней.
