Поначалу Марта находила в поддоне клетки по два-три пера, но с каждым днем их становилось все больше.
Он выдирал перья с кусками мяса, его некогда мягкая, пушистая грудка покрылась язвами, ноги стали похожи на мертвые серые окорочка, а единственное красное перо, которое он почему-то не выдернул из хвоста, Рюрик постоянно жевал и обсасывал, и создавалось впечатление, что он ранен стрелой в задницу.
Каждое утро Марта плакала, умоляя попугая перестать, а он, то ли не понимая, какое впечатление производит, то ли нарочно издеваясь над ней, требовал ласк и терся о ее руки и лицо головой — единственной частью его тела, сохранившей оперение.
Ира сдержала слово: она сказала отцу, что Марта ревнует к Сонечке и поэтому запустила к ней в кроватку опасного попугая-психопата. Отец пообещал, что если он еще раз услышит нечто подобное, то мигом вышвырнет попугая на улицу.
И неважно, что там будет за окном.
Ветеринар прописал Рюрику витамины и круглый пластиковый воротник. Воротник не давал попугаю возможности калечить себя.
— И сколько он должен это носить? — спросила Марта, наблюдая, как Рюрик, яростно визжа, пытается сорвать воротник лапой.
— Возможно, всю жизнь, — сказал ветеринар, — ему сейчас сколько?
— Двадцать один.
— Ну тогда еще лет сорок можете не снимать!
Ах какая смешная шутка!
Сонечка рано пошла.
В десять месяцев она уже отказывалась играть в манеже и исследовала дом, держась за стены, периодически падая и ударяясь головой. И тогда квартиру сотрясал ее пронзительный крик. Заслышав его, Рюрик начинал биться в клетке и рычать, чего не делал со времен жизни в бывшей кладовке на Ленинском.
Няню Ира брать отказывалась. По ее словам, она родила ребенка, чтобы наслаждаться материнством, но почему-то не наслаждалась, а беспрестанно требовала помощи и поддержки. Поскольку от отца добиться этого было невозможно, Ира наседала на Марту. Отец тоже считал, что она должна заботиться о сестре.
— Я не рожала ребенка! — отбивалась Марта. — Я не хочу наслаждаться материнством!
— Марта, у тебя достаточно свободного времени, чтобы пару часов в день присмотреть за Сонечкой, — невозмутимо отвечал отец.
Марту все сильнее захватывала ненависть к сестре, а вместе с ненавистью нарастал и стыд за это чувство. Она могла больно ущипнуть ее, толкнуть, чтобы та повалилась на пол; когда никого не было рядом, она отнимала у Сонечки игрушки и клала туда, где Сонечка не могла их достать.
И все эти мерзости, все тайные щипки и явные обиды, все эти крики и ругань заполонили дом, бурлили, как суп на слабом огне, — до тех пор, пока из Лондона на каникулы не приехал Яша.
Он изменился. Вырванный из привычной среды, вынутый из супа, он снял с себя детство, как одежду, из которой вырос.
За год разлуки, переговоров по скайпу, переписки в чатах Яша превратился в мужчину. Он стал выше, раздался в плечах, у него появилась привычка сидеть, широко расставив колени, и все это вместе почему-то вызывало у Иры негодование.
Пребывая с Мартой в затяжной конфронтации, поначалу она пыталась разыграть с Яшей пьеску под названием «наша счастливая семья», но потерпела фиаско. Яша не интересовался Сонечкой, не хотел гулять с ней и Ирой во дворе, а на просьбы последить за сестрой, пока Ира принимает ванну, отвечал прямо:
— Нет, я не хочу.
В какой-то момент Ира не выдержала:
— Ты приехал, чтобы я обслуживала еще и тебя?! Я думала, ты поможешь мне с ребенком!
— Мама, тебе следовало предупредить меня, что ждешь помощи.
— И что тогда бы было?
— Тогда я бы не приехал.
Марта восхищалась и завидовала очевидной перемене, произошедшей в Яше. Ей тоже хотелось уехать, уйти, выплыть из супа, вскарабкаться по обжигающим бортам кастрюли и больше никогда не видеть ни отца, ни Иру, ни надрывающуюся Сонечку.
Другое дело, что у Яши был отец, а у Марты никого не было.
— Не факт, — сказал на это Яша.
Они улизнули из дома и пили вино в парке.
— В смысле? — удивилась Марта.
— Эти люди, — он, конечно, имел в виду Иру и отца, — ненавидят правду, они врут всегда, даже в тех случаях, когда никакой выгоды в этом нет. Почему ты думаешь, что он не соврал тебе про смерть матери? Ты хоть раз видела документы? Свидетельство?
— Нет. Я даже фотографий ее не видела.
Несколько секунд они молчали. Потом Яша вдруг положил большую тяжелую ладонь Марте на плечо и пощекотал ее за ухом. Марта улыбнулась, придвинулась и опустила голову ему на грудь.
Это больше не было детской возней, отныне каждое их прикосновение друг к другу имело смысл.
Они сидели на скамейке как парочка, как мужчина и женщина, и пальцы их рук были переплетены.
Чтобы остаться вдвоем, они согласились присматривать за Сонечкой.
Сначала было вино, а потом они лежали в кровати в комнате Марты, и со стенда на них смотрел плешивый Рюрик в пластиковом воротнике.
— Думаю, я смогу влезть в его компьютер, — сказал Яша, — там обязательно что-то есть. Про твою мать. Если мы узнаем ее адрес, ты сможешь к ней поехать.
— А если он заметит?
— Какая разница? Сделаешь это не ты, а я уже уеду.
