— Рязань? Так вы и там отметились, — поджала губы Сююмбике. — До вашего появления Рязань была вольным княжеством.
— Я много, где отметился, — буркнул я в ответ. — Иван Иванович, рязанский князь, сбежал в Литву и сейчас поживает на выделенном Сигизмундом участке. Пусть себе поживает — нам предатели не нужны. Что тявкает на свою бывшую Родину, так то его дело. От тявканья пса ещё ни один караван не сходил со своего пути. А Рязань… Её бы разорил идущий из Москвы мурза, если бы не моё вмешательство!
— А мне кажется, что там, где вы появляетесь, становится лучше только русским!
— Вы думаете? Так может это и есть главное отличие царя от простого пустобрёха? Мои же люди называют меня царём-батюшкой, как на отца родимого смотрят. А я что? Должен их предать? И что до вашей Казани. Думаете, Бездна оставила бы людей в живых? Если те, кто сдался и остался жив, будет дальше жить, то Бездна забрала бы своё без остатка.
— Да вам откуда это знать? — хмыкнула Сююмбике.
Я вспомнил холод и голод. Тьму. Отчаяние и желание уничтожать. Уничтожать всё живое, без остатка. Чтобы наполнить космос холодной мертвой темнотой…
— Поверьте мне, я знаю, — вздохнул я. — И знаю лучше всех на этом свете.
Она встала, подошла к окну. Красивая, высокая, статная. Вот с мужиком ей не повезло, а так…
— Мне Шах-Али предложил стать его женой, — неожиданно сказала она. — Предложил взять к себе и жить в Касимове.
— А вы что? Пока ещё в раздумьях? — спросил я.
— Мне нужно было поговорить с вами, Ваше Величество. Узнать, что вы думаете о моей судьбе…
— Я вам выложил все свои мысли относительно вас и Утямыш-Гирея. Блин, имя какое замудрённое. Когда ваш сын останется у нас, то мне надоест язык ломать при его вызове. Назову его лучше Александром. Победителем, то есть.
— Победителем, — в первый раз улыбка появилась на губах Сююмбике. — Победителем… Это хорошо. Иван Васильевич, почему-то мне хочется верить вам…
— Может потому, что я никогда вас не обманывал? И говорил правду даже тогда, когда она казалась горькой?
— Может быть…
— Так вот, если уж вы хотите остаться хорошей в глазах своих бывших подданых, — я специально подчеркнул слово «бывших». — То могу предложить вам сложить небольшую легенду о вашей кончине.
— О моей… что? — её глаза распахнулись.
Утямыш словно почувствовал тревогу матери и снова всхлипнул.
— Победители не ревут! — подмигнул я мальцу. — По крайней мере, не при всех! Сююмбике, я могу предложить вам такую легенду. Мол, влюбился в вас царь московский по уши. Влюбился, а вы ему от ворот поворот. И даже решили поиздеваться! Сказали, чтобы я построил за неделю башню в семь этажей! Во как! А когда я невероятными усилиями это сделал, то вы поднялись на самый верх и спрыгнули вниз, не желая отдаваться в руки немилому царю. Как вам такая легенда?
— Красиво и… как-то по-татарски, — она снова улыбнулась. — Но как же я буду жива, а там…
— Да кому вы будете интересны после такой красивой легенды? Ваша красивая смерть станет воздаянием свободе и непокорности! Своеобразным гимном мечте о воле! А то, что вы будете спокойно доживать рядом с Шахом-Али… Да кого это вообще будет волновать? А уж про меня столько понарассказывают, что одним грехом больше, одним меньше…
Сююмбике грустно улыбнулась и сказала:
— В ваших словах сквозит искреннее желание помочь. Простите, Ваше Величество, что я позволила себе дерзость сомневаться в вас и ваших действиях. Вижу, вы на самом деле стоите за свой народ. И… мне кажется, что пророчество было именно про вас, Ваше Величество.
— Вот и хорошо. Вот и ладушки, — улыбнулся я в ответ. — Надеюсь, что мы все вопросы утрясли? Или ещё что-то осталось?
— Простите за то, что отвлекла вас. И… и ещё раз спасибо за вашу теплоту и отзывчивость. Это вы с виду такой… грозный. А внутри вас чувствуется тепло и доброта.
— Только никому об этом не говорите, — нахмурился я. — Иначе придётся доказывать обратное.
— Спасибо вам, Иван Васильевич, — поклонилась хатун. — Надеюсь, что ещё когда-нибудь увидимся…
— Обязательно увидимся. И не раз! Обязательно к вам на бешбармак загляну! — поклонился я в ответ. — Как будете отправляться, скажите. С меня будет царский подарок!
Сююмбике ещё раз улыбнулась и вышла. Через минуту после того, как за ней закрылась дверь, снова раздался стук.
— Да вы издеваетесь? — буркнул я. — Войдите!
В кабинет дружно прошагали Годунов и Токмак. Глаза у обоих блестели, похоже успели хряпнуть с утреца.
— Ваше Величество! — в один голос затянули два шута. — Не вели казнить, вели миловать!
— Сейчас каждому по мордасам надаю и с лестницы спущу! — прикрикнул я. — Если по пустякам беспокоите, то…
— А я говорил, что прозвище Грозный ему как нельзя кстати подходит? — как бы между прочим спросил Ермак у Годунова. — Вон, как бровь хмурит, прямо аж оторопь берёт и посикунчики по коленям хлещут…
Годунов уставился на него. Около десяти секунд пытался сдержаться, даже губы сжимал, но потом расхохотался. Ермак присоединился к нему. Ну а я, глядя на этих двух полудурков, тоже не смог удержаться от смеха.
