Робеспьер – это Революция, её эпическое дыхание, а также её тёмная сторона[1]. Человек, обременённый всеми страданиями и покрытый всеми восхвалениями, перед самым своим избранием в Комитет общественного спасения в июле 1793 г. Сегодня многие ассоциируют его с террором и резнёй в Вандее; другие подчёркивают его борьбу за всеобщее избирательное право, его выступления против смертной казни и рабства, его защиту страны, находящейся под угрозой, его мечту о республике, которая дарит всем равное чувство собственного достоинства. Как обойти вниманием этот парадокс?Эрве Лёверс пустился по следам аррасского ребёнка, ставшего легендой, как правдивый историк, переворачивая предположения, анализируя источники, неизданные вплоть до сегодняшнего дня, перерывая архивы, чтобы неожиданно показать портрет юриста и литератора, оратора, не имеющего себе равных, принципиального и бескорыстного политика. Безусловно, государственного деятеля, каких Франция мало знала в своей истории, но также сложной личности, беспокойной, и всё же, зачастую великодушной. Эта образцовая биография приглашает заново открыть исключительного человека, который очаровывает людей во всём мире.Профессор Лилльского университета 3, Эрве Лёверс – специалист по Французской революции и по юридическому сообществу XVII и XVIII вв. В частности, он опубликовал "Юрист в политике: Мерлен из Дуэ" (APU, 1996), "Создание французской адвокатуры" (Из. l'EHESS, 2006, премия Лимантур) и "Французская революция и Империя" (PUF, 2011).
"У меня никогда не было в качестве принципа ничего, кроме народа, который, устремляясь к свободе, должен быть беспощаден к заговорщикам".
Мартине, за подаренное время
Перевод любительский, не для использования в коммерческих целях, все права принадлежат автору и издателю. Некоммерческие публикации и цитирование делать обязательно с указанием авторства.
Эрве Лёверc "Робеспьер"
Издательство "Файар"
Перевод с французского: Анастасия Кравец
Редактор перевода: Надежда Гревцева
Это было в конце 1980-х гг. Некий старый человек высадился в Орли. В течение долгого времени он, наверняка, не покидал свою родную Калабрию; на этот раз, чтобы вновь повидать свою сестру, её мужа, их детей, уже много лет проживающих во Франции, он на несколько дней покинул свое предприятие по сельскохозяйственным работам и своих родных. Во время своего пребывания там, он жил у племянника, в одной из маленьких коммун в Артуа. Он высказывал лишь одну просьбу: поехать в Аррас, чтобы увидеть дом Робеспьера. Не говоря по-французски, без подлинного знания Франции, он знал, что член Конвента жил здесь в своей юности. Однажды утром его родственник повёз его посетить город. Поблизости от театра, на мощеной улочке, узкой и тёмной, высилось здание из кирпича и белого камня с фундаментом из песчаника; оно все еще имело красивый вид. Это был одноэтажный дом, слегка возвышавшийся над улицей; просторный дом с дверью и пятью окнами на фасаде; удобный, с по-настоящему высоким потолком. Робеспьер жил здесь между 1787 и 1789 г. Старик надолго остановился перед молчаливыми стенами, взволнованный, растроганный. Он плакал.
Сколько людей так же проделывали путешествие, подобное этому паломничеству? Сколько других проходило мимо этого дома с непониманием или гневом?
Были те, кто за, были те, кто против. Существовали те, кто видел в Робеспьере чистого демократа, друга народа, готового к высокой жертвенности, но несправедливо оклеветанного, весть о котором оставляет надежду будущим поколениям; они воспринимали его как Неподкупного, человека, требовавшего всеобщего мужского избирательного права, отмены смертной казни, признания "права на существование". С другой стороны, существовали те, кто считал его безумным революционером, бесчувственным преступником, главным ответственным за Террор, чудовищем, ввергнутым в ад национальной памяти.
Робеспьер разделял, и все еще разделяет сегодня, общественное пространство. Есть те, кто за, есть те, кто против. Если послушать Жана-Люка Меланшона, убежденного, что уравнительная работа Революции "не окончена": он определяет Робеспьера как "пример и источник воодушевления". Или послушать Жана-Франсуа Копе, упрекающего Франсуа Олланда в стигматизации некоторых категорий французов, как раньше делали революционеры ("Сначала обезглавим, обсудим потом"). За этой игрой отсылок, повторяющейся во французских публичных дебатах, полемика, в ходе которой всплывает имя Робеспьера, регулярно захлестывает СМИ: это "откровения" о лице и здоровье члена Конвента, саркоидоз которого будто бы мешал его решениям; начиная с двухсотлетия Революции, это требование о признании так называемого геноцида вандейцев, одним из организаторов которого он якобы являлся; с 1970-х гг., не без влияния отказа от коммунизма, это осуждение революционного происхождения тоталитаризма XX века... За рамками академических связей, эти споры зачастую обременены живыми политическими проблемами; они возвращают к расколу на правых-левых, однако, они не могут прекратиться. Они подпитываются также вопросами о природе республики, противоположными взглядами на её происхождение, всегда горькими воспоминаниями о таких революционных событиях, как ужасная война в Вандее и Террор.
