Конец XII века. Ричард Львиное Сердце не вернулся из Крестового похода. В отсутствие короля «старая добрая Англия» превращается в ад – осмелевшие от безнаказанности феодалы грабят и рвут страну на части, простонародье ропщет под гнетом двойных налогов, в лесах и на дорогах хозяйничают разбойничьи шайки, и повсюду гремит имя Робин Гуда, который слывет «благородным разбойником» и защитником угнетенных. Но что за польза народу от его «подвигов», расшатывающих и без того слабую власть и ввергающих страну в кровавую смуту? Станет ли простолюдинам легче, если вся Англия превратится в выжженную мятежами пустыню? Кто в состоянии обуздать бандитскую вольницу и спасти королевство от гибели? Лишь один человек – благородный сэр Эдвин, шериф Ноттингемский…Неожиданный взгляд на судьбу и деяния легендарного разбойника! Шокирующее переосмысление классического сюжета! Именно так Ридли Скотт (режиссер «Гладиатора» и «Царства небесного») задумал снимать свой блокбастер «Робин Гуд», премьера которого стала главным кинособытием года!
Семеро всадников, которые сырым летним утром ворвались в старинную цитадель, наверняка рассчитывали застать здесь ее обитателей и были готовы к тому, что непрошеных гостей не захотят впустить: у двоих всадников имелись метательные крючья с привязанными к ним прочными веревками.
Ров оставался сух, и захватчики надеялись, легко перейдя его, с помощью крючьев и веревок одолеть одну из стен.
Но их задача оказалась куда легче – подъемный мост был опущен, а старинная, массивная решетка ворот поднята. Поэтому всадники, облаченные в боевые доспехи, как ни удивило их это открытие, не замедлили хода. Подковы их лошадей прогрохотали по толстым дубовым доскам, и затем грохот утих под каменной аркой внешней стены замка.
Замку было не меньше трехсот лет, его строили в середине восьмого века от Рождества Христова, но не окажись он сейчас в таком запустении, им по-прежнему любовались бы жители окрестных поселений, а недругам было б нелегко его захватить.
Высокие, в десяток туаз[1] мощные стены, сложенные из массивных каменных плит, образовывали правильный восьмиугольник, так что с каждой из угловых башен свободно просматривались остальные. Широкий и глубокий ров подходил к стенам вплотную. На самих же стенах было достаточно места, чтобы, если понадобиться, вести бой, а во время осады варить смолу и угощать ею осаждающих. За сооруженными по краям зубцами могли укрываться лучники. Внутри двора, образованного стенами, располагались жилые постройки, конюшни, кузница и несколько хлевов: прежде здесь держали домашнюю скотину. Донжона[2] не было, в те годы его возводили редко, но и без него сооружение смотрелось внушительно и сурово.
Теперь, спустя три столетия, любой, кто кинет взгляд на старинный замок, заметил бы его запустение. Ров почти пересох, вода заполняла его только в весеннее половодье и порой в пору сильных осенних дождей. Края, скаты и дно заросли кустарником. Кустики и деревца проросли кое-где и на ветшающих стенах, из которых стали выпадать камни.
Однако замок оставался жилым: цепи подъемного моста по-прежнему аккуратно чистились и смазывались, как и ворот, с помощью которого поднималась решетка, закрывающая арку.
Прошло не более получаса, и те же семеро всадников вновь показались в проеме неширокой арки. Вид у них был обескураженный, а тот, что ехал первым (и туда, и обратно) бранился самыми грязными словами, какие только мог найти во французском языке.[3]
– Кто-то предупредил зловредную ведьму! – орал он в ярости, – Будь я проклят и нынче, и в будущем, если ее кто-то не предупредил! Куда она могла подеваться?! А слуги где?!
Он обернулся к своему маленькому отряду:
– Вы точно все осмотрели?
– До последнего уголка! – отозвался один из тех, возле чьего седла болтался осадный крюк с бухтой прочной пеньковой веревки. – Да и что там осматривать? Три четверти построек заброшены, полы сгнили, балки рухнули. Негде прятаться. Тем более, бабе, да еще на сносях… В каморке, что в левом крыле, живет старик-конюх, рядом – кухарка, она же домашняя прислуга. Ни он, ни она даже и не знали, что их госпожа не в замке, думали – спит. Я их потряс, как следует, только охают, да ахают. Не врут, точно вам говорю. Нет, нет, мессир, она, как видно, одна улепетнула. Кучер показал единственную в замке лошадь – та три дня, как захромала.
– Так что же, эта сумасшедшая убежала пешком?! – взревел предводитель отряда. – И я должен в это поверить?!
– Придется, мессир, – заметил другой воин. – Скорее всего, у нее при себе было немного денег, либо побрякушка какая-нибудь ценная, и она понадеялась в долине, а может, на дороге разжиться лошадкой, мулом или ослом. Да, как там ни крути, отсюда она удрала. И, надо думать, прямо у нас под носом. Может, кто ее видел? Стоило бы спросить вон у тех вилланов[4].
С этими словами он указал на двоих крестьян, что пасли неподалеку от рва пару десятков овец.
– Эй вы! – предводитель отряда подскакал вплотную к селянам. – Вы давно здесь?
– Так, только-только пригнали стадо, ваша милость! – ответил, склоняясь перед рыцарем, пожилой виллан в овечьем плаще и стеганой шапке.
– Врешь, скотина! Когда мы приближались к замку, вы уже топтались здесь со своими овцами! Говори, кто выезжал или выходил из этих ворот? Кого вы видели на мосту, и куда она или они направились?
Крестьяне в испуге пятились от наезжающего на них рыцаря, а овцы с протяжным блеянием стали расползаться по кустам.
– Милорд[5]! – вступился за своего товарища пастух помоложе. – Лори говорит вам правду: мы тут совсем недавно и точно никого не видели. Мост этот, когда мы пришли, был уже опущен.
– Я велю моим лучникам перестрелять всех ваших овец, если вы мне не скажете правду! – теряя последнее терпение, взревел предводитель отряда. – А будете молчать и дальше, отправим вас вслед за овцами!
– Это на монастырской-то земле? А по какому праву?