Я глядел в воду и выдумывал странные истории: будто в реке живет водяной царь. У него в осоке тихий зеленый дом. Сейчас он сидит на дне и глядит на меня добрыми выпученными глазами. Что-то темное пронеслось в высвеченной солнцем глубине и метнулось в тень виснувшего над водой куста. Водяной царь схватил щуку, посадил ее на мою живушку и лениво поплыл дальше по реке. Шуганул стаю сингушек. Сингушки суматошно поскакали из воды. А может быть, сингушек испугал щуренок?..
…Пообедав ухой из голавлишек и последних картофелин, мы пошли в степь ловить кузнечиков. На них иногда берет днем крупный голавль.
Выбрались из тальника в степь, вспугнули кузнеца с розовыми-с изнанки крыльями. Кузнечики снопами вырывались у нас из-под ног, но мы упрямо догоняли того, с розовыми крыльями, и носились за ним, тяжело дыша и ругаясь.
Кузнец ткнулся недалеко от меня в куст желтой травы и затаился. Я подкрался, Яшка за мной следом— страхует на случай, если я промахнусь. Кузнец взбирался по травинке, ерошил крылья, готовился взлететь. Я прыгнул и не успел прихлопнуть его кепкой, кузнец затрещал крыльями и умчался.
— Размазня! — сказал я себе и обернулся.
Яшка смотрел куда-то в степь. Он совсем не слышал меня.
Далеко в степи катит беленький клубок, тянет за собой ниточку. Пылит машина.
— Куда она едет?
— Машина? А кто ее знает… Степь большая, — пожал я плечами.
Яшка побрел по берегу, вскоре примчался ко мне со всех ног.
— Исчезла удочка!
— Какая?
— Та, с переката! Кто-то стащил. Откуда здесь люди?
— Какие там люди?.. Должно быть, я плохо воткнул удилище в песок.
Яшка замахал руками.
— Там следы!
Яшка притащил меня на берег, и на песчаной полоске у переката, где стояла удочка, показал следы босой ноги.
Я зевнул.
— Это наши следы…
Яшка замотал головой. Его не переубедишь. Ему всюду мерещатся люди. Он скучает по ним.
Яшка несколько раз заговаривал о наших ребятах. Однажды он спросил: «Шутя говорил с тобой… обо мне? Не хочешь — не отвечай». Я отмолчался. Я просто не знал, как мне быть. О чем бы мы теперь ни заговаривали, разговор неизменно сводился к Шуте, Сашке Воронкову или братьям Шпаковским…
Яшка был обижен, растерян, но понимал, что ребята поступили с ним справедливо.
Вечером я застал Яшку с дневником в руках. Он попросил у меня нож — починить карандаш.
Под утро загудели под ветром осокори. По небу метались молнии, тучи по темному небу ходили как черные неуклюжие рыбы, за горами грохотали громы, стлались под ветром тальники. В шалаше, который построил Яшка, отсидеться невозможно. Я клял себя за беспечность: прошлые ночи спали на песке у костра, о шалаше ни разу не вспомнил!
Я растолкал Яшку. Он сел, зевая, натянул фуфайку.
— Закрой рот! — сердито крикнул я ему и стал торопливо собирать в кастрюльку ложки и кружки, брошенные после ночного чаепития.
На гальке расползлось черное пятнышко. Звонко ударило в дно кастрюльки. Началось!
Яшка бросился со всех ног в кусты, я кое-как догнал его, схватил за руку и потащил по берегу. Он что-то кричал, упирался, пока я не дал ему тумака.
— Скорее!
Очертания горы стерлись. Речка закипела. Хлынуло!
Мы перетащили козла и овцу в кусты погуще. Ливень хлестал с яростью, тальники бились под ветром, глаза слепило. Пока я привязывал козла к кусту, Яшка укутал ярочку в фуфайку, обвязал ее бечевкой. Уложив животных на землю, Яшка что-то крикнул мне и скрылся в темных кустах, в ливне. Вернулся с небольшим плетнем — где он его взял? — прикрыл им животных. Яшка порывался опять бежать куда-то, я схватил его за руку и потащил за собой.
— Куда? Под берег? Везде льет!
Я продолжал его тащить. Остановился около перевернутой вагонетки. Яшка, наконец, понял. Мы взялись за скользкий край вагонетки, раз-два — рывком подняли ее — я живо подпер ее обломком выдернутой из плетня палки.
— Убери ногу, придавит!
Яшка пододвинулся ко мне. Я, привстав, подпирал рукой и спиной бок вагонетки.
— Убирай палку!
Вагонетка, тяжело проскрежетав по галечнику, села. Стало темно и тихо. Я сунул руки в рукава рубашки, Яшка придвинулся ближе ко мне: так теплее.
Мне за воротник капнуло. Я поднял голову. В дне кузова вагонетки — оно у нас за потолок — два отверстия. Очевидно, для болтов. Я нашарил в рюкзаке ножик, выстругал из палки две пробки, заткнул отверстия. За стеной гудит ливень. Нас с Яшкой бьет дрожь. Одежда прилипла к телу.
— Х-хх-олод-но… — говорю я.
— Мм-не нн-ичего… Я за-каленный! — бормочет в ответ Яшка.
В вагонетке тесно. Острая галька не дает долго сидеть на одном месте. Яшка, ворочаясь, пробовал привстать и треснулся лбом. Гроза не унимается. Мы еще теснее прижались друг к другу — мало-помалу согрелись. Яшка всхрапнул и тихонько засопел мне в ухо.
— Димка…
Я открыл глаза. Темнотища.
— Помоги, что ли… Не могу я один приподнять эту железяку.
Я пошевелился. По рукам и ногам забегали колкие мурашки. Яшка, ворочаясь, задел меня локтем по носу.
— Не вертись!
Я нашарил стенку вагонетки, попробовал выцарапать из-под нее несколько галек. Кое-как втиснул ладонь под край вагонетки, обдирая кожу. Мы закряхтели:
