В то время как Мари ожидала столь благоприятного поворота в своей жизни, по деревне ходили слухи о страшных неприятностях, которые сделали жизнь дочери господина Гюро невыносимой, и о расточительности ее мужа; все это рассказывали люди, жившие в городе. Мари часто говорила с состраданием:
– Боже мой! Почему одни плачут, тогда как другие благополучны? Ее горе причиняет мне страдание и, не знаю даже почему, омрачает мою радость.
Настало воскресенье девятнадцатого марта; из города прибыл нотариус со своим клерком, чтобы провести аукцион в доме старшины, где присутствовали участники и, конечно, любопытствующие.
Когда Мари, Пьер, мамаша Бюрель и господин Мишо, который непременно хотел присутствовать на торгах, показались в дверях, толпа раздалась, чтобы пропустить их, и приветствовала Робинзонетту сочувственным шепотом. Мари сияла от радости. Но вдруг ее улыбка погасла: она заметила в первом ряду дочь господина Гюро, выделявшуюся в толпе своим надменным видом.
– Она здесь! – сказала Мари, со страхом сжимая руку матушки Бюрель. – Чего она хочет?
– Не бойся, моя дорогая! – ответила вдова, хотя сама она уже начала опасаться неблагоприятного исхода дела.
Аукцион начался. Он производился с обычной медлительностью. Продавалось одиннадцать участков; Совиная башня, имевшая самую низкую стоимость, шла последней. Торги продолжались уже более часа, в течение которого Мари пребывала в каком-то лихорадочном страхе, тем более, что ее бывшая госпожа не повысила цену ни на одну долю.
Наконец дело дошло до одиннадцатого участка; госпожа маркиза пока еще оставалась совершенно равнодушной ко всему происходящему.
Назначили цену в сто франков. Клерк громко объявил эту сумму.
– Сто двадцать! – дрожащим голосом произнесла мамаша Бюрель.
Водворилась всеобщая тишина; все, за исключением маркизы, с беспокойством смотрели на догорающую свечу.
– Сто двадцать франков! – провозгласил клерк. – Кто больше? Сто двадцать франков! Кто больше?
– Дело, похоже, решенное! – заметил нотариус.
Та же тишина.
Мари начала дышать свободнее, так как по предыдущим продажам уже поняла, как это делается: стоило только свечке догореть, и она могла бы поздравить себя с достижением желанной цели.
– Никто не набавляет? – повторил клерк, и пламя, пожиравшее остаток воска, начало уже колебаться, перед тем как погаснуть.
– Сделка совершена! – провозгласил нотариус.
Сердце Мари забилось от радости; множество сочувственных взглядов устремились на нее.
Но вдруг прозвучали слова:
– Двести франков!
Это сказала дочь господина Гюро, оставаясь такой неподвижной, что нотариусу пришлось искать ее глазами.
– Кто набавляет? – спросил он.
– Я! – гордо откинув голову, ответила маркиза.
Затем она сказала громко, так, чтобы все слышали:
– На этой земле умер мой отец. Вот почему…
Поднявшийся шум помешал ей закончить объяснение. Но аукцион шел своим порядком.
– Набавляйте! – сказал господин Мишо, наклоняясь к мамаше Бюрель, которая с трудом поддерживала готовую упасть в обморок Мари. – Продолжайте, мы поддержим вас!
– Двести пятьдесят! – сказала вдова.
– Пятьсот! – выкрикнула Жюли, встав со своего места.
– Все кончено, останется за ней! – прошептала бедная Мари. – У меня нет таких денег…
– Шестьсот! – крикнул, в свою очередь, господин Мишо.
– Тысяча франков! – немедленно ответила маркиза.
– Уйдем отсюда! – сказала Мари. – Уйдем скорее, я задыхаюсь!..
Зал был переполнен народом, так что выбраться было невозможно. Пьер и господин Мишо отвели, или, вернее, отнесли бедную Робинзонетту к открытому окну. Свежий воздух немного привел ее в себя. Но как раз в эту минуту нотариус произнес:
– Остается за госпожой…
Мари не смогла расслышать конца фразы – она упала без сознания на руки матушки Бюрель.
Ее отнесли в соседний дом и окружили самой нежной заботой. Она услышала, как вернувшийся с аукциона господин Мишо поручил кому-то сходить на ферму и приказал заложить шарабан, чтобы отвезти Мари в башню.
– Нет, – воскликнула она, – в башню – ни за что! Она ведь теперь принадлежит ей! Она непременно с позором выгонит меня оттуда! Отведите меня куда хотите, мне все равно, только не в башню!..
– Тогда ко мне! – ответил господин Мишо.
– Да, к вам – с удовольствием, только не в башню.
Само собой разумеется, что как только Мари пришла в сознание, то со всех сторон услышала дружеские утешения и советы. Все старались убедить ее, что она не должна терять бодрости духа из-за этой неприятности, которая нарушит ее жизнь лишь на короткое время – до тех пор, пока ей не удастся найти прибежище у хороших людей.
Некоторые утешали ее тем, что дочь господина Гюро, несмотря на то, что ей присудили башню, не имеет права немедленно вступить во владение: для оформления перехода недвижимого имущества к новой владелице потребуется время; он должен совершиться в присутствии свидетелей; неизбежна отсрочка и так далее…
Но бедная Мари в ответ на все эти доводы только качала головой, словно хотела сказать: «Это все хорошо, но этот удар жестоко поразил меня».
