— Да потому, что ваш Мамонтов ничего не желает понимать. Он все еще в поручика Ржевского играет, а того никак не усечет, что он уже давно — судебный полуфабрикат. Разогреть остается только.
— Судебный полуфабрикат? Он личность, многоуважаемая. А личность всегда не в ладах с законом. Эх, грех на душу беру, святая Нина, великомученица, помоги мне… Короче, того, о чем вы упорно думаете, между ними нет и никогда не было.
— Между Мамонтовым и Авдюковой? А чего не было?
— Пошлой связи. Адюльтера, — Долидзе произнес это словцо с утрированным кавказским акцентом и мягким французским грассированием. — Просто бедная бесконечно одинокая дама нуждалась в поддержке, в участии. Я Свету знаю лет двадцать. Она вечно носилась со своим Авдюковым как с писаной торбой. Она даже слишком его любила — особо-то не за что было любить такой женщине, как она, такого, как он. А она любила его. Он же в грош ее не ставил — особенно в последние годы. Она переживала сердечную драму. Ну мы и решили ей помочь.
— Кто это мы?
— Какая разница? Ну я. У меня в доме они и познакомились. Василий сейчас в таком возрасте, что… Одним словом, в двадцать лет о женщинах все еще думаешь каждые пять минут. Я сам такой был. Возраст не помеха. Наоборот. Больше остроты, соблазна больше. Мальчик влюбчивый, сердце доброе — он был готов выступить в роли противоядия. Мы с Зиной были довольны.
— С Зинаидой Александровной? — спросила Катя. — Значит, это ваша с ней инициатива была?
— Зина смотрит на такие вещи чисто по-женски. Короче, мы их познакомили. И они понравились друг другу. Вася — чистая Душа, пылкое сердце. Эта пылкость Свету и смутила, испугала. Вы женщины — странные существа, бог дает вам шанс, а вы в самый решительный момент даете задний ход. Почему? По какой причине? Короче, дальше разговоров дело не пошло. Света из породы таких жен — страдалиц, святых, которые своих мужей-блудодеев не променяют ни на кого. Это что-то ироде мазохизма или чесотки… Чешется — жжет, а почешешь — сладко. А мальчик… мальчик, кажется, все это воспринял слишком уж близко к сердцу. В его возрасте это бывает. Потом проходит. Испаряется.
— А из-за чего же все-таки была дуэль? — Из-за глупой, пошлой оскорбительной фразы, брошенной, что самое обидное, другом. Есть вещи, которые мужчина не простит даже другу. Такие вещи смывают кровью. Олежка — парень славный, но…
— Буркин?
— Угу. Но уж слишком это раблезианское, земное создание, — Долидзе усмехнулся. — И пьет несоразмерно возрасту. А пьяный болтает лишнее. Он позволил себе оскорбить в присутствии посторонних женщину нелепой байкой — мол, все они такие, а ты что же, дружбан, теряешься — она тетка богатая, и все в таком духе. Я был у него в больнице, маленько поучил его там уму-разуму. Сейчас ему стыдно за свои слова.
— Так-таки и стыдно? — усмехнулась Катя.
— Лучшее лекарство от глупости и пошлости мыслей — пуля, — заверил Долидзе. — Это еще мой дядя Илларион говорил.
— Интересно, а кто же это привил Мамонтову этот романтический культ дуэли? — спросила Катя. — Вот хоть голову мне рубите — сам бы он до такого не додумался. Уж слишком он тоже земное, раблезианское создание. Тут видно чье-то мощное влияние. Не ваше ли, Варлам Автандилыч? Вы-то, часом, ни с кем там на дуэлях не дрались?
— Я на такие вопросы не отвечаю.
— Ну, у вас же полон дом оружия. Мечи, арбалеты, пистолеты…
— Где вы видели у меня пистолеты?
— Ну, вы же знаменитый оружейный мастер.
— Ну и что? Я же не из Тулы. И вообще, меч — это легенда, поэма. Хотите, я расскажу вам одну историю?
— Ой нет, а то я совсем запутаюсь. Женский ум — что поделаешь? — Катя жалобно улыбнулась. — Масштаб не тот. Но ведь где-то Мамонтов и Буркин достали себе пистолеты.
— Где-то достали. А что это — проблема сейчас?
— Да, верно, не проблема. Просто я подумала — уж не переделал ли Мамонтов какие-нибудь несчастные газовые стволы сам? Он же у вас оружейному делу учится.
— С вами трудно разговаривать, многоуважаемая. Вы, как репей, за все цепляетесь. Ешьте лучше конфеты. Обожаю смотреть, как женщины едят конфеты и шоколад. Вот сюда что-то сладкое так и подкатывает, — Долидзе положил широкую медвежью ладонь себе на грудь.
— Вы были женаты? — с любопытством спросила Катя.
— Пока еще так не рисковал в жизни.
— А вот женились бы и каждый день кормили жену конфетами.
— Жена — это совсем, совсем другое дело. Жена будет каждое утро печь тебе мчади, шаркать шлепанцами и пилить тебя, пилить ржавой пилой. Женщин замужество меняет до неузнаваемости.
— Ваших приятельниц оно тоже изменило? Я про Зинаиду Александровну, Нателлу Георгиевну и Светлану Петровну.
— Они все очень хорошие люди.
— Расскажите мне о них, пожалуйста.
— Ну, они вместе выросли. Одна за другой вышли замуж, потеряли родителей, которые очень многое для них значили. Им попались разные по характеру мужья.
— Вы действительно учились пению у Лидии Остужевой — матери Зинаиды Александровны?
