Арансасу закурила, она загорает на корме, подложив под спину полотенце и опустив ноги на сиденье. Шавьер смотрит на ее тело. Разве позволительно быть такой красивой? Стройные, гладкие, хорошо очерченные ноги, которые шагали по жизни, пока не встретили меня. Колени, бедра с едва заметным намеком на целлюлит, что причиняет Арансасу столько огорчений. Она ведь привыкла любоваться собой. Хотя и утверждает, что нет, но это скорее уязвляет ее самолюбие. И тут он перевел глаза на крохотные красные трусики, на кусочек ткани, сквозь который иногда угадываются мягкие очертания самой потаенной части ее тела. Но нет, сегодня нет.
– Кто был у тебя первым?
– Приятель моего брата, в родительском доме. Мне было пятнадцать лет.
– Скороспелая девчонка.
– С одной стороны, меня разбирало любопытство. С другой – я хорошо понимала, что, если не соглашусь по доброй воле, этот тип меня изнасилует. У меня и сейчас нет на этот счет никаких сомнений. Дома никого не было. Брат еще не вернулся. И тогда я притворилась, что и сама не против, и еще я притворилась слабой и покорной, благодаря чему все закончилось всего за пару минут.
– Никогда не поверю, что это не оставило у тебя травмы на всю жизнь.
– Нет, никакой травмы. Да и особой боли я не испытала.
Через полтора часа они двинулись в обратный путь. Начался прилив. С теми же усилиями можно было пройти вдвое большее расстояние. Иногда Шавьеру удавалось подладить движение весел под толчки волн. И тогда
Солнце садилось. Морской горизонт с заходящим где-то далеко-далеко солнцем был окрашен в тот же ярко-желтый цвет, что и небо. Воздух посвежел, и Арансасу стала одеваться. Они обсуждали планы на вечер: поужинать можно в каком-нибудь ресторане в Старом городе, заказать пинчос, а потом – домой, ведь завтра у обоих утренняя смена.
Примерно на уровне Аквариума они услышали, как что-то грохнуло. И сразу же грохот повторился. Похоже было на праздничный фейерверк, но любой местный житель знает: это полицейские стреляют резиновыми пулями в демонстрантов.
– Заварушка на бульваре.
– Будущие террористы практикуются. Часок побузят, что-нибудь подожгут, а потом давай гулять по барам Старого города.
Продолжавший грести Шавьер вдруг ни с того ни с сего завелся, и Арансасу поразила его горячность. Что с ним такое?
– Никогда не слышала, чтобы ты говорил в таком тоне. Как будто другой человек.
– Я думаю об отце, и мне трудно сдержаться.
– Его так и не оставили в покое?
– Какое там! На днях какие-то мальчишки попытались поджечь его грузовики. Но он все время начеку. Ничего у них не вышло. А у меня волосы на голове встали дыбом, когда он признался, что готов был совершить самую страшную из ошибок, какие только может совершить человек.
– Не пугай меня. О какой ошибке он говорил?
– Я не стал спрашивать. По лицу видно было, что он не желает углубляться в эту тему. Но есть у меня одно подозрение. Вернее, я почти уверен.
– Неужели он мог применить силу?
– Мне кажется, он держит у себя в конторе оружие и у него был сильный соблазн пустить его в ход, чтобы защититься.
Они уже подплывали к порту. Впереди над крышами домов поднимался столб черного дыма.
Арансасу:
– Если бы он действительно это сделал, ответа долго ждать не пришлось бы. Эти люди придут в восторг, если все мы включимся в их игру. Они получили бы доказательство того, что война, которая на самом деле существует только в их головах, и вправду ведется. Не хочу причинять тебе боль,
– Знаешь, отец рассуждает точно так же. Они все равно убьют меня не сегодня завтра, говорит он совершенно спокойно. Я уговариваю его перебраться жить в ту квартиру, которую мы с тобой помогли им купить в Сан-Себастьяне. Он обещает, что со дня на день примет решение. Изображает из себя сильного человека, но я-то знаю от матери, что ночами он иногда плачет.
– Неужели они могут поднять руку на твоего отца, он ведь настоящий баск и говорит по-баскски?
– Да, но еще и владелец фирмы. На всю эту безумную вооруженную борьбу нужны деньги, не забывай. В поселке на стенах до сих пор появляются надписи против него. Думаешь, хоть кому-нибудь из соседей пришло в голову замазать их? И чем больше я об этом думаю, тем сильнее бешусь.
– Когда я вижу, как ты страдаешь,
– Да, пожалуй, так будет лучше. Честно скажу, у меня как-то сразу пропал аппетит.
