Утром 9 октября Нерея села в поезд, который должен был доставить ее в Париж. Там после обеда она перейдет на другой вокзал и, прежде чем следовать дальше в спальном вагоне, будет иметь в своем распоряжении несколько часов, чтобы побродить по окрестностям Северного вокзала, если, конечно, удастся оставить багаж в надежном месте.
Приблизительно в тот же час Биттори, которая не пожелала проводить дочку к поезду – я? еще чего! – отправилась на кладбище. На сей раз – пожалуй, в первый и последний – она поднималась на холм пешком. Ей нужен был свежий воздух и физические усилия, чтобы справиться с бешенством, сжигавшим ее изнутри. До самого последнего момента она надеялась, что Нерея заглянет к ней в комнату и скажет:
В сердцах, а также из-за спешки Биттори забыла дома непременную свою пластиковую подстилку. Ну и ладно. День был солнечным, и могильная плита оказалась сухой – а пыль с юбки я потом уж как-нибудь отряхну.
– Она уехала. Да, Чато, уехала. Твоя дорогая доченька, свет очей твоих, помнишь? Так вот, она нас бросила, и, судя по всему, навсегда. У нее там, в Германии, видишь ли, любовь. Правда, особых подробностей я из нее не вытянула, не думай. Мне об этом рассказал Шавьер. Если бы не он, я бы и вообще ничего не узнала. Мне она только сообщила, что уезжает, да, сообщила, но я-то думала… Ну, сам знаешь, что я думала. Нет, эта не вернется. Этой на нас наплевать. Потом она назвала мне имя своего любовника, но неужели я, по-твоему, могу запомнить такое необычное слово? А ведь сколько денег мы потратили на ее учебу. И теперь к чертям собачьим блестящее будущее. Ну что она будет там делать, если даже языка не знает? Гладить этому немцу рубашки? Я даже фотографии его не видела. А ты лежишь себе тут и не можешь отругать эту вертихвостку как следует. Эгоистка она самая настоящая, вот и весь сказ. А ведь могла стать адвокатом… Открыть собственную контору, жить себе припеваючи и стать гордостью своего покойного отца. Так нет же. Сам увидишь, как она протрынькает денежки, которые ты ей оставил. И глазом не успеем моргнуть.
Как ни странно, на вокзал неожиданно явился Шавьер:
– Я ведь не знаю, когда мы с тобой снова увидимся, поэтому хотел обнять тебя на прощанье.
– А твоя работа?
– Договорился с товарищем.
Они обменялись какими-то ничего не значащими фразами, порадовались солнечному утру. Оба притворялись. Но она не выдержала: напрасно он открыл матери, зачем Нерея уезжает, лучше бы она сама ей все объяснила, написав длинное письмо уже из Германии или позвонив по телефону. Рано или поздно
Шавьер был с ней не согласен и заговорил профессорским тоном, сопровождая свои доводы профессорскими жестами:
– Нет, знаешь ли, в таком случае ты должна была и от меня скрыть свои планы. Я вовсе не намерен утаивать что-либо от матери, о чем бы ни шла речь. И дело вовсе не в том, узнает она о чем-то или нет. Для себя я допускаю только честное и искреннее поведение по отношению к ней.
– Ну так будет тебе известно, что после твоего вмешательства я уезжаю с камнем на сердце. И, как видишь, от радости не прыгаю, хотя надеюсь, что настроение у меня улучшится по мере приближения к цели. Вчера вечером мы поссорились довольно серьезно. Она ведь не случайно не захотела меня проводить. И дома со мной не попрощалась. Наверное, если бы ты держал язык за зубами и позволил бы мне поступать так, как я наметила, мы бы до такого не дошли.
– Тактика оказалась неверной. Это ты хочешь сказать?
– Я хочу сказать другое: я не нуждаюсь в твоей опеке. Я уже не маленькая. Поверь, у меня нет желания тебя чем-то уязвить. Я знаю, куда еду и зачем. Оглянись вокруг, посмотри. Хоть одна подруга явилась проводить меня? Здесь у меня нет ни подруг, ни друзей. И как мне жить дальше в подобном месте? Гнить заживо в одиночестве? Поселиться с матерью? По воскресеньям мы будем обедать втроем и есть запеченную в духовке курицу, а на десерт – дружно проливать слезы?
– То, что ты говоришь, несправедливо, и ты действительно стараешься меня уязвить, хоть и отрицаешь это.
– Тебе хотелось бы, чтобы я никуда не уезжала, правда?
– Ни в коем случае. Я пришел, чтобы пожелать тебе всего самого наилучшего.
– Спасибо, но знаешь, что я должна тебе сказать, братец? У меня сразу бы поднялось настроение, если бы ты держался повеселее.
– Ну, веселость – это я оставляю для тебя.
– Издеваешься?
– Нет, но здесь нам радоваться особо нечему. Я уверен: ты правильно делаешь, что уезжаешь. Да и что ты, собственно, за собой оставляешь? Разрушенную семью, убитого отца.
– Я оставляю вас, тебя и маму. Отца – нет. Отец всегда будет тут, у меня внутри. – И она пылко указала рукой на сердце.
