У колдуна мелькнуло подозрение, что избы-холмы как-то связаны со стеной, что неспроста они появились. Но, по обыкновению переоценивая себя и ни во что не ставя других, он зло посмеялся над своей же догадкой. Разве способны тупоголовые огнищане что-то придумать?! Лапотники! Им бы землицу пахать да пням и идолам поклоняться. Что боги дадут, за то и спасибо. Терпят и молятся, молятся и терпят. А невмочь станет — ведунов под нож, идолов в огонь... И новые у них идолы, новые ведуны. И опять терпят и молятся, молятся и терпят.
Стало быть, ведуны куябские сказали людинам, де, боги хотят, чтобы те избы-холмы строили, сиволапые и расстарались. Ведунам-то чем тумана больше, тем кусок жирнее отломится. Вот и нагоняют тумана, жизнь лапотникам портят, сложности всякие привносят. Понятное дело. Всегда так было. И будет.
Если объяснение странным избам Булыга нашел, то длинные и узкие овраги перед ними заставили его удивиться всерьез. Кое-где овраги перекрывались бревенчатыми настилами. Работа еще не была закончена, и всюду валялись кучи мерзлой земли вперемешку с камнями. Проехав еще со стрелище, Булыга увидел аккуратно врытые колышки. Верхушки их были тщательно заострены, а на самом острие поблескивала железная рубашка.
— Тпру, — остановил лошадку колдун, — куда разогналася.
Он сошел с телеги и направился к колышкам. Но не прошел и трех шагов, как из схрона — ямы, прикрытой лапником, — возник ражий детина. Поигрывая ножом, молодец процедил сквозь зубы:
— Пущать не велено. — И пошел грудью на знахаря. Булыга попятился и, зацепившись за горбатую корягу, упал. Пополз на карачках назад, как рак.
— Давай, дед, отседа, — наседал схронщик, — дикий, что ли, не знаешь... — Он замялся, явно что-то припоминая, даже лоб нахмурил. — Это... зона запретная. Пущать не велено. А рваться будешь — секир-башка!
— Чего стряслося, Боголюб? — появился из другой «могилы» дюжий хлопец.
— Да, Сыч, дурень старый приплелся.
— Так чиркни его ножичком и в яму...
— Не, жалко, старенький ведь.
— Ну, дедуля, долго ли еще ползать будешь?
— Может, и правда его закопать? Бона, никого нет.
— Сдурел? Жердь нам чего сказал, мы теперь за народ радеем.
— А…
— Он же воеводе стремя целовал.
— Дурень, не воеводе, а князю.
— Это еще разобраться надо, кто у них князь.
— Уговор же у нас, буевищенских. Мы народец не треплем, а за то нам кус жирный, когда хазарскую сволочь побьем, полагается.
— Да знаю.
— А тогда не мели всякое!
— Аи, ладно, да и на кой он нам, дед этот. Бона, у него и лошадь дохлая, и телега — едва колеса держатся.
Тем временем из дальней «могилы» выбрался необъятных размеров дитятя с дубиной через плечо. Он нехорошо посмотрел на Булыгу, пустил слюнку и с надеждой поинтересовался у товарищей:
— Вдарить? Дай вдарю, дай! Ну дай! Ну дай! Ну дай!
Дитятя снял дубинушку с плеча и принялся раскручивать над головой с явным намерением опустить на голову старикана.
— Опять за свое, — вздохнул Сыч, — никакого сладу не стало, как подранили его в лесу.
— Эй, братья, вылазьте! — зычно проорал Боголюб. Вскоре появились из «могил» два мужика: горбатый и со скрюченной рукой. За ними вылез третий, у него голова была прижата к плечу.
— Ну что, опять «добром» его...
— Не, от «добра» он тоскует.
— Так заломаем.
Накинувшись разом, они повалили недоросля, ловко скрутили веревками и уволокли в «могилу».
— Убирался бы ты, дедуля, — хрипло произнес Боголюб. — Не искушал бы людишек разгульных.
Те, что уволокли дитятю, подали голос:
— А то душа баловства просит, сладу нет, а в нутрах будто кто уздой держит.
— Гляди, может и лопнуть уздечка.
— Как заколдовал кто.
— Колдовство-то и спасть могет...
Ни жив ни мертв Булыга выехал на тракт. Залез на телегу и стал нахлестывать лошадку. Лишь отъехав на порядочное расстояние, он дал роздых скотине и сам перевел дух. Смутные и тягостные догадки терзали его. Не с упырями ли повстречался?
Он уж думал, что мучения его позади, но, увы, они только начинались.
