И вправду: большой, красивый, сочный персик хоть и сладок, но примитивен на вкус. А его невзрачный собрат – как хорошее вино, играет на языке всеми оттенками богатой палитры от лёгкой горчинки до розового лепестка.
И я, по своему занудному обыкновению, говорю сейчас, конечно, не о еде и не о прелестях крымского бархатного сезона.
Современное акушерство в подавляющем большинстве случаев активно впаривает под видом настоящего продукта что-то типа помидоров из недорогих супермаркетов, именуемых в народе пластмассовыми: твёрдые, неестественно блестящие, визуально безупречные, подозрительно ровного цвета, на кухне пригодные исключительно в виде декорации (что ни говорите, употреблять их в пищу, на мой взгляд, решительно невозможно).
Всячески пытается снять с материнского дерева незрелого, неготового к появлению на свет ребёнка путём стандартного, без каких-либо внятных показаний стимулирования родов в неготовом к ним организме.
Накачивает синтетической химией мифепристона, искусственного окситоцина и эпидуральной анестезии, обрывая живительные гормональные побеги-связи матери с плодом.
Совсем зелёным срезает его с материнской ветки острым секатором кесарева – если оно, разумеется, делается не по обоснованным, жизненно важным показаниям: тут уже на первом месте борьба с естественным отбором.
Ребёнок «дозреет», конечно. Но вот сформируются ли у него все положенные ему природой качества – во всей полноте, во всём разнообразии?
Хотя на вид может быть вполне.
В строгом соответствии с протоколом.
Когда в очередной московский роддом внедрялся проект естественных родов, любая инициатива обычно исходила снизу. К руководству приходили представители родильного центра, индивидуальные акушерки и предлагали: давайте попробуем работать по таким вот правилам – рожать как в родильных центрах Европы, создавая близкую к домашней атмосферу.
И руководство роддома в той или иной степени отвечало на запросы, разрешая (или не разрешая) сделать палату или две. Рекордное количество палат организовали в 9-м роддоме – целых три, в те годы такого больше не встречалось нигде. Как правило, под палату для «домашних родов» выделяли много места, чтобы установить ванну – разумеется, исключительно с санкции главврача. Ровно так же именно главврач, и никто иной, мог разрешить докторам ту или иную степень свободы, насколько допустимо отходить от жёстких протоколов.
Родильный центр собственными силами ремонтировал выделенную площадь. Иногда частично вкладывался роддом: когда больше, когда меньше. Ставили нормальную кровать вместо казённой роддомовской, вместительную ванну, какой-то торшер для приглушённого освещения, вешали плотные шторы для затемнения.
А потом находили среди местных докторов тех, кто готов сотрудничать с проектом. Некоторые, ознакомившись с его принципами, выражали желание работать на индивидуальных контрактах. Дальше шла своего рода притирка: кто-то сразу откликался, как когда-то откликнулась доктор Рубашкина, кто-то сначала вроде шёл навстречу, а потом упирался, с чем-то – или со всем вообще – не соглашаясь. И тогда происходила завуалированная, а то и не очень, борьба, иногда перераставшая в настоящую войну, как в истории с беременной двойней учительницей математики – если доктор изначально на словах декларировал приверженность принципам естественности в родах, но потом оказывалось, что только до поры до времени. А иногда доктора действовали просто по настроению: то врач добр и никуда не торопится, позволяя родам идти как идут, в другой раз наоборот – пытается всё ускорить или родить в какой-то определённый день, если ему так удобно.
И везде шла довольно тонкая игра: всем индивидуальным акушеркам роддом необходим в качестве медицинской подстраховки, но и докторам мы тоже нужны – потому что приносим контракты. При этом у всех имелось явное или затаённое недоверие: мы старались от докторов защищаться – влезут ведь, испортят же всё! – а те постоянно ожидали от нас чрезмерного пофигизма и чересчур далеко зашедшей натуральности.
Хотя в подавляющем большинстве случаев индивидуальные акушерки не творили ничего дикого или непрофессионального. Всё-таки далеко не дилетанты: работали на домашних родах, читали Одена и Лебойе, ездили на европейские конференции, впитывая опыт и принципы гуманного акушерства. Само понятие родильного центра по европейскому образцу представлялось именно тем, чего нам так отчаянно не хватает.
А воевали мы тогда по таким поводам, которые в Европе и не поняли бы: за степень длительности безводного периода, за возможность ждать сорок второй недели, за скорость раскрытия, против неоправданной родостимуляции и прочее в том же духе.
