Директором Хогвартса неожиданно для всех стал профессор Флитвик. Минерва МакГонагалл осталась заместителем.
Правление банка «Гринготтс» заявило, что готово рассмотреть схемы более тесного сотрудничества с людьми в случае пересмотра принятых при Дамблдоре дискриминационных законов.
Скримджер провел серию тайных совещаний и построил предвыборную программу на сотрудничестве волшебников и магических рас и на вливании в волшебное сообщество родителей и родственников магглорожденных. Вспыхнувшее было возмущение чистокровных быстро угасло: для публики — после пояснения будущего министра «я делаю ставку на приток свежей крови при сохранении традиций», а на самом деле — кто уж там разберет. Традиции дело хорошее, но ходили слухи, что одним из главных козырей стала динамика роста банковского счета Гарри Поттера после того, как дела наследника Поттеров взял на себя маггл. Как сказал в интервью все тому же «Пророку» Люциус Малфой: «Если магглы поставят свои таланты на службу магическому сообществу, не покушаясь на незыблемость принципов нашей жизни, я первый пожму им руку. В конце концов, именно магглы сохранили роду Поттеров наследника, и их принципиальность и уважение к законам избавили нас от страшной угрозы».
О том, что Малфой уже предложил Вернону Дурслю совместный бизнес, а тот согласился, в «Пророке», естественно, не было ни слова. Зато были слова мистера Дурсля: «Разумеется, я знаю о Статуте Секретности, и детей учу его соблюдать. Волшебники не должны вмешиваться в жизнь нормальных людей. От вашего Дамблдора мы не видали добра. У вас свой мир, у нас свой, а если живете на два мира, так будьте добры, оставляйте свои чудеса на Косой аллее! Вот мистер Вуд — правильный джентльмен, я мог бы годами пользоваться его услугами и даже не предположить, что с ним что-то не так!»
Сириус Блэк навестил Дурслей через неделю после вынесения приговора Альбусу Дамблдору — как раз под Рождество. Он смотрел побитой собакой, прижимая к себе сверток с детской метлой, и Петунья не стала поминать Джеймсову дружку их былых шалостей. Впустила, вздохнув, провела в гостиную, сказала портрету Дореи:
— Вот, тетушка, полюбуйтесь. Пришел. Еще и метлу ребенку притащил, будто у Гарри этих метел без него мало. Остолоп!
— Здравствуйте, тетушка, — поклонился портрету Сириус. — Матушка передает вам наилучшие пожелания. Петунья, а где Гарри?
— Мои дети в школе, — Петунья произнесла это как-то так, что Сириусу мгновенно стало ясно: во-первых, здесь ему не позволят баловать Гарри и не замечать его кузена-маггла, во-вторых, что бы ни думал он сам о правах рода Блэк в целом и его самого, как крестного, в частности, Гарри прежде всего — ребенок Петуньи. Не сказать, чтобы Сириус готов был с этим мириться. Петунья, конечно, молодец и почти героиня, но как же Джеймс и Лили? Нельзя же их забывать?! Уж они-то герои без всякого «почти»!
Сказать об этом вслух Сириус по непонятной ему самому причине остерегся: он вообще после Азкабана, суда и примирения с матерью притих, придавленный виной перед братом, матерью, Джеймсом и Гарри. Решил только, что расскажет Гарри о родителях, но после долгожданного знакомства оказалось, что тот не раз слышал и об их подвиге («глупости», по мнению Дурслей и тетушки Дореи), и о детстве, и о годах учебы в Хогвартсе, и даже о проделках Джейми и Сириуса. Петунья и Дорея заботились о том, чтобы младший Поттер знал свои корни, имел представление о подобающем и достойном и даже в свои малые годы помнил, что ему предстоит возродить старый и уважаемый род. Нет, малыш Сохатик вовсе не отказывался пошалить с крестным, но, во-первых, участие в забавах Дадли он полагал обязательным, а во-вторых, на некоторые предложения Сириуса оба пацана синхронно стучали себя по лбу со словами: «Ты, крестный, совсем того?»
Сириус с нешуточной тоской понял, что мать права и придется остепениться.
Между тем настало Рождество. Семейный праздник, который Сириус Блэк впервые за долгие годы проводил в родовом особняке и впервые в жизни — вдвоем с матерью. Он послал подарки Гарри и всем Дурслям — приличные и подобающие подарки, а не что-нибудь из пришедших на ум веселых розыгрышей. Коньяк папаше-магглу, шоколад и красивые гребни Петунье, волшебные игрушки и сладости пацанам. Он напился и рыдал на груди у матери, рассказывая, как тошно без прежних друзей, как не хватает безудержного веселья, а мать, от которой он ни разу за все детство не услышал слов любви и сочувствия, гладила его по голове, как ребенка, и говорила, что все это проклятые дементоры и что радость к нему вернется. А под конец расплакалась сама и почему-то просила прощения — или это был уже пьяный бред?
