Григорий перестал завязывать галстук, обернулся с гневом в глазах.
Понял-понял, быканул, извиняюсь.
Спустя долгое молчание он всё же дал добро. У меня спросили, чего я хочу. Йес!
Утренний кабинет светился розовым от теплого апрельского солнца. По традиции спрятался в нем, раздал безликим пиджакам поручения, а сам уселся в кресле, чтобы читать постановления партии за прошлый год. Черненко умер, но дух его в буквах прекрасно виден. Чтобы не бесить Мишина, который показался мне технократом, я сделал волшебное словесное зелье: взял Постановление ЦК КПСС о 50-летнем юбилее Комсомола, добавил сверху доки с XIX съезда ВЛКСМ, которые любезно передала белоблузая Татьяна, и смешал со всеми общесоюзными стройками. БАМ, КамАЗ, несколько атомных электростанций, гидроэлектростанции, заводы. Этой словесной бравады хватило, чтобы выглядеть «своим», пусть и странноватым чечиком. Мишин, мой биг босс, удовлетворился тем, что я технократил свои речи. Стройка, стройка, стройка.
Но полностью избежать сплетен не удалось. Парадоксально, мое поведение восприняли и скептически, и негативно, и даже позитивно, но чего не ожидал услышать, так это намеков на воцерковление… Заговорили, будто подался в веру, крестился, ушел в себя и принялся божиться. В церкви видели, попов рядом со мной наблюдали. Это при том, что я из квартиры не выхожу и Сергея обрезаю с его ресторанными посиделками, не говоря про множество других знакомых, которые мне не знакомы, настойчиво обращающихся с предложением увидеться.
У народца фантазии хоть отбавляй. Пока сплетни мне не вредят, вмешиваться не стану.
— Татьяна, а можно деликатный вопрос? — я пригласил сесть рядом секретаршу. Её смутило, проступила красная краска на шее:
— Если он будет деликатно задан, возможно, отвечу вам, Андрей Иванович.
Татьяна была совершенством тактичности. На неё во всём можно положиться. Чтобы показать признательность, я подарил ей цветы, скромные и аккуратные, как она сама.
— Хорошо. Постараюсь быть деликатным. Татьяна, последний месяц вышел трудным. Но я скоро приду в норму. Есть, правда, проблемы с памятью, но врач заявил, что всё это временно, — надеюсь, это вранье она проглотит. — Скажите, пожалуйста, кто такая Лира?
Молниеносная реакция. У секретарши подвернулась ножка, и туфля стукнула каблуком в паркет. Покраснение на ней полыхало. Женщина уставилась на меня, а потом спряталась в бумагах, которые планировала отдать на подпись.
— Я… не знаю, как всё объяснить. Вы страшно смутили меня, Андрей Иванович.
— Извините тогда. Забудьте, что спрашивал.
— Но вы сами запретили мне упоминать Лиру, — резко, словно с возмущением сказала она.
— Это ещё почему?
— Потому что Лира ваша будущая жена.
— Это у меня, Андрея, есть будущая жена? — широко заулыбался, отправив в эмоциональный нокаут секретаршу. — Лира будет моей женой, но я запрещаю обсуждать её, даже упоминать имя?
— Да, Андрей Иванович.
— Интересное дело!
Я резко встал с кресла. Татьяна рефлекторно поднялась со мной. Меня тянуло то на смех, то на слёзы, всего пробирало от эмоций. Я в потрясающем тильте! Какая, к черту, ещё жена? Ни о какой свадьбе не может быть и речи, мне всего-то двадцать.
— Где сейчас Лира? — спросил с надеждой на то, что Лира отсутствует где-нибудь рядом.
— Она в ГДР по командировке.
— И надолго?
— Мне не то чтобы хорошо известно, Андрей Иванович, но тогда речь шла о продолжительной командировке.
Ауф! Минус одна проблема. Люблю, когда задачи решаются сами по себе.
Когда ковырялся в домашнем шкафу, на голову свалилась записная книжка в алой обложке. Огромная золотая цифра 1976 на титульнике и девственно чистый бумажный блок говорил, что в этой семье блокноты и ежедневники копились так же, как и в моей. Раз её никто не использует, присвою себе, потому что вести историю воспоминаний на разнородных бумажках и листках получается слишком хаотично.
Постепенно мой дневник превратился в лучшего друга, собеседника и слушателя одновременно. Не от нечего делать — как раз-таки все часы жизни у меня сжирает бесполезная имитация деятельности в комсомольском ЦК, а также общение с Сергеем, занимающимся международным сотрудничеством с другими молодежными организациями левого толка.
Дневник путешествовал со мной, так как хотелось обезопаситься от возможности раскрытия. В портфеле я смешивал его с бумагами, прятал поглубже. Оставить его дома, на изучение Викторией Револиевной или самим Григорием Озёровым — всё равно что закричать на улице «Долой советскую власть!». Из дневника даже дергать ниточки не придётся, для советского человека такая писанина про будущее, апокалипсис и нытье покажется именно проявлением психического расстройства. Хотя был ли мир адекватен, когда расстрелял друг друга ядерными ракетами? А дроны-людоеды? Как же я полюбил задаваться вопросами в новом месте.
«Волга» везёт меня на площадь Ногина, а я листаю записи, что-то вспоминаю и дописываю на полях. Ближе к апрелю мой разум словно прояснился. Перестал везде писать: «Я шиз, я шиз, мне нужно в дурку». Предложения стали ярче, полнее, описательнее.