Михаил Феодорович в конце своего царствования был сильно озабочен своими семейными делами. Задумал он выдать свою дочь за какого-либо иностранного принца. Попытки породниться таким способом с иноземными дворами, как известно, делались уже при Грозном, а затем при Борисе. Михаил Феодорович проведал, что у датского короля есть сын, принц Вольдемар, по возрасту как раз подходивший к царевне Ирине Михайловне. Царь засылал послов в Данию, чтобы получше разузнать о принце и добыть его «парсуну» (портрет). В Дании мысль о браке принца с царской дочерью понравилась, а Марселис, которому царь поручил вести переговоры по этому делу, действовал ловко.
Московская земля западным европейцам представлялась грубою и дикою; датские сановники говорили Марселису:
– Если наш королевич туда поедет, то сделается холопом навеки, и что обещают, того не исполнят. Как нашему королевичу ехать к диким людям!
В ответ на это Марселис уверял, что опасаться нечего, расхваливал московские порядки и ссылался на самого себя, что в Москве жить можно. От имени царя он заявлял, что Вольдемару не придется менять веру и никакого понуждения к тому не будет, что зависеть он будет только от царя и в удел получит на вечные времена Суздаль и Ярославль, да вдобавок дочери царь даст приданого 300 тысяч рублей.
Королевич отправился в Москву. Всюду в Московском государстве встречали его хлебом-солью и разными дарами. 21 января 1644 г. он прибыл в Москву и был принят с необычайным почетом: служилые и приказные люди в праздничных блестящих одеждах провожали его до Кремля; по улицам рядами были расставлены стрельцы безоружные. Это показывало, что царь считает принца не гостем, а членом своей царской семьи, которому никакой опасности не предстоит. Когда принц прибыл в отведенное ему помещение, от всех городов стали ему подносить хлеб-соль и разные дары: золотые и серебряные вещи, соболей и дорогие тонкие ткани.
Когда королевич явился во дворец, чтобы представиться царю, то был принят очень торжественно и радушно. Королевские послы, прибывшие с Вольдемаром, говорили царю речь от имени своего государя.
– Король просит царя, – сказали они между прочим, – принять и почитать королевского сына как своего сына и зятя, а сыну своему наказал царское величество как отца почитать, достойную честь и службу воздавать.
На эту речь от имени царя отвечал думный дьяк:
– Желаем, чтобы всесильный Бог великое и доброначатое дело к доброму совершению привел: хотим с братом нашим его королевским величеством быть в крепкой дружбе и любви, а королевича Вольдемара Христианусовича хотим иметь в ближнем присвоении, добром приятельстве и почитать, достойную честь ему воздавать как своему государскому сыну и зятю.
Царь посадил Вольдемара рядом с собою по правую руку, по левую сидел царевич Алексей. Потом за обедом принц опять был посажен рядом с царем, который всячески выказывал своему нареченному зятю привет и ласку.
Жених, как видно, очень полюбился царю. Принц и его приближенные были вполне довольны приемом, и дело, казалось, шло как нельзя лучше, но через несколько дней нежданно-негаданно было объявлено принцу, что до женитьбы он должен принять православие.
Принц был озадачен этим требованием, сослался на договор, по которому ему обещали, что вероисповедания не будут касаться, и заявил, что и не приехал бы, если бы знал, что придется менять веру.
Михаил Феодорович, очевидно, никак не хотел допустить и мысли о том, чтобы породниться с иноверцем, и Марселис, вероятно, при переговорах в Дании пообещал больше, чем следовало.
При свидании с принцем сам царь принялся уговаривать его принять православие.
– Послы королевские, – сказал царь, – у нас на посольстве говорили, что король велел тебе быть в моей государской воле и послушанье и делать то, что мне угодно, а мне угодно, чтоб ты принял православную веру.
– Я рад быть в твоей государской воле и послушанье, кровь свою пролить за тебя готов, но веры своей переменить не могу! – отвечал Вольдемар и просил отпустить его назад к отцу.
Царь настаивал, чтобы принц подчинился его воле, указывал на преимущество православной веры и на то, что на Руси «муж с женою в разной вере быть не может», что этого не только в высших государских чинах, но и в простых людях «не повелось». На просьбу же принца отпустить его царь заметил:
– Отпустить тебя назад непригоже и нечестно: во всех окрестных государствах будет стыдно, что ты от нас уехал, не совершивши доброго дела.
Положение становилось крайне натянутым и неловким с той и с другой стороны.