Ужас охватил всех, толпы хлопов кинулись на плотины в таком множестве, что они не выдержали, и народ стал тонуть. Напрасно Богун с другого берега уговаривал хлопов переходить мало-помалу; тщетно казаки кричали им: «Стойте, стойте! Тише!» Оторопевший от страха народ напирал толпами.
Поляки сначала и понять не могли, что творится в казацком стане, думали, что это какая-нибудь новая хитрость Богуна, что казаки притворным бегством хотят завлечь в свой табор врагов. Но спустя несколько времени поляки кинулись на оставленный казацкий табор, завладели всеми припасами, двадцатью восемью пушками, знаменами и проч., затем принялись добивать бегущих.
После разгрома казацкого стана посполитое рушение было распущено, король уехал в столицу, а тысяч тридцать войска двинулось громить Украину; поляки надеялись теперь стереть казачество с лица земли.
Хан продержал у себя Хмельницкого как пленника до конца июля, затем отпустил его, взяв с него, вероятно, значительный выкуп. Таким образом, предательство хана мало того, что погубило казаков под Берестечком, но и лишило их главного вождя в самое опасное время. Хмельницкий, освободившись от хана, прибыл в местечко Паволочь, где с горя три дня и три ночи пил без просыпу. Сюда стали сходиться к нему жалкие остатки казацких полков. Но здесь-то и сказалась необычайная сила воли Богдана: он не упал духом, не потерялся в несчастии, несмотря на то, что казацкое дело, казалось, погибло, а сам он упал в глазах и казаков, и народа, видевших в нем изменника.
На Масловом Броде, на реке Русаве, собралась так называемая черная Рада [без участия старшин]. Здесь обвиняли Хмельницкого за то, что он покинул войско под Берестечком. В разных местах Украины на сходках осуждали Богдана как изменника, а он всюду смело являлся, с бодрым видом, с решительной речью, выставляя на вид, что он не считает еще дело потерянным. Прибыл он и на Маслов Брод, и чрез несколько времени казаки, незадолго пред тем проклинавшие его, готовы были идти на верную смерть по одному знаку его. Таково было обаяние этой сильной личности!
Ожил и народ и вооружился поголовно, готовясь опять к борьбе не на жизнь, а на смерть. Лишь только польское войско вступило в Украину, жители попутных сел и городов жгли свои жилища, истребляли всякие запасы, портили дороги и мосты, беспрестанно нападали на польские отряды, не давая им покою ни днем, ни ночью. Эта народная злоба приводила поляков в бешенство; они, овладев каким-либо селом, предавали непокорных поселян беспощадному поголовному истреблению, невзирая на возраст и пол. Русские тоже на пленных поляках вымещали свое озлобление, не уступая в зверстве своим заклятым врагам. Хмельницкий не в силах был остановить сильного неприятеля, тем более что литовский гетман вел новые силы на помощь полякам и занял Чернигов, а затем и Киев. В конце августа силы польские и литовские сошлись под Белой Церковью. Неподалеку отсюда стоял с войском и Хмельницкий; силы его были невелики, по большей части состояли из новобранцев, – отваживаться на битву было слишком смело, и он предложил мир. Поляки тоже были утомлены войной; они видели, как трудно вести борьбу с ожесточенным народом, притом наступила осень: припасы добывались с большим трудом. Польские вожди согласились вести переговоры. Скоро казаки проведали, что гетман склоняется к миру, что он готов идти на большие уступки полякам, и пришли в сильное волнение. Когда польские комиссары ехали, охраняемые значительным отрядом, в замок для переговоров, – казаки толпились вокруг, кричали, свистали, грозили им…
Один из комиссаров, старик Кисель, высовываясь из своего экипажа, старался успокоить толпу и говорил им кротко:
– Друзья мои, мы не ляхи; я – русский; мои кости такие же русские, как и ваши.
– Твои русские кости слишком обросли польским мясом! – кричали ему в ответ казаки.
Гетман и полковники поспешили навстречу комиссарам, унимали буйную толпу и почтительно ввели их в замок.
По окончании договора Хмельницкий и полковники вышли из замка к толпе казаков. Водворилось молчание; начали читать договор; но лишь только хлопы заметили, что число казаков уменьшено и что многим придется опять вернуться под власть панов, как поднялся сильный шум.
– Вот как ты, пане гетмане, трактуешь с ляхами, – раздались крики из толпы, – сам подбил нас подняться на панов, а теперь нас, бедных, на муки им снова отдаешь!.. Но прежде чем до этого дойдет, ты сам сложишь голову и ни один лях отсюда живой не уйдет!
Раздалось несколько выстрелов. Богдан и полковники скрылись в замок. Разъяренная толпа готовилась брать его приступом. Каменья полетели в окна… Комиссары трепетали от страха; но Хмельницкий выказал необычайное присутствие духа. Он снова вышел из замка со всеми старшинами. Некоторые из толпы с поднятыми саблями и дубинами двинулись было против него; он положил нескольких своей булавой, а за ним и полковники саблями или своими перначами [шестоперами] разгоняли хлопов. Войсковой писарь кричал им: