Если бы новеллы выбирались в качестве эпиграфов, то эпиграфом к исследованию об отрицательных последствиях урбанизации мог бы послужить рассказ Ко Харуто «Родник». Вряд ли что-нибудь может быть дальше от газетной актуальности или академической статистики, чем такие принципиально субъективные психологические этюды. И тем не менее, они дают пугающую в своей убедительности картину городской цивилизации в японском варианте, где люди погибают просто потому, что нет родника, из которого они могли бы черпать осмысленность существования.
Оказалось, что родник всегда был связан в моем сознании с памятью о матери. Раньше я и не представлял себе, что такая связь существует. Я совсем забыл о ней. Что ни говори, ведь мне было только восемь лет, когда мать умерла.
С тех пор прошло тридцать три года, и ни разу я не вспомнил о нем, пока соседи, которых я хорошо знал, не стали умирать один за другим. Почему же именно тогда снова встал перед глазами тот родник? Врачи рекомендовали матери для поправки здоровья переехать в другой район, и вот там-то, близ временного ее жилья, был родник…
Спустя много лет я однажды сходил туда по настоянию отца и посмотрел родник. Его хорошо было видно из комнаты, которую снимала мать.
Лечение ничего не дало – вскоре после возвращения домой мать угасла.
Не оттого ли я думал о смерти матери, что уже ушло из жизни столько наших соседей? Все больше и больше я склоняюсь к этой мысли.
Минуло три года после окончания войны, но я еще хорошо помнил март 1945 года, когда во время страшного налета американской авиации были огромные человеческие жертвы. Затем, месяц спустя, в мае, еще одна разрушительная бомбежка.
«Малых» бомбежек и вовсе было не счесть. Горящие здания и умирающие люди стали обыденностью, привычной, как вечернее чаепитие.
Но одно дело чужие смерти, а другое – твоя собственная. Когда же начал я рыть противовоздушное укрытие, в котором видел спасение для самого себя, своей семьи и своего имущества?
В 1943 году я был мобилизован на трудовой фронт. Работал монтажником на авиационном заводе. Мы занимались разборкой и сборкой карбюраторов самолетных двигателей, а в перерывах копали для себя укрытия и щели. Корпуса завода были соединены обычными траншеями, которые должны были служить убежищем для рабочих, но примерно в июне 1944 года в целях обеспечения безопасности многочисленного персонала предприятия нас заставили рыть длиннейшую щель на заднем дворе, где раньше была спортплощадка.
Впрочем, слово «спортплощадка» здесь, очевидно, не подходит. Это был скорее плац, где проходили военную подготовку мобилизованные на трудфронт со всех концов страны. Тех, кто был мобилизован раньше всех, называли «первый призыв». Затем шел второй призыв, третий и так далее в зависимости от возраста. Наш призыв был, если не ошибаюсь, восемнадцатым по счету. Среди попавших сюда немало было отцов семейств с двумя-тремя детьми – свидетельство того, как затянулась война, и верный признак грядущего бесславного ее конца.
Кадровые рабочие называли нас «мобили», и в кличке этой сквозил оттенок презрения.
Противовоздушное укрытие заставляли рыть «мобилей». Траншея была глубиной мне по грудь. Она зигзагом вилась по плацу, словно ползущий дождевой червь. Изнутри, если присесть на корточки, видно было только синее небо над головой. Никакого наката над траншеей не делали, поэтому не создавалось и ощущения безопасности.
Люди поговаривали, что у начальства есть отдельное, надежное бомбоубежище, хотя сам я его не видел и не могу сказать, насколько справедливы были слухи.
Но уж что бесспорно, так это проявление дискриминационного подхода к людям в зависимости от их положения, должности, состояния. Так было и на восточной окраине Токио в районе Тодзима, в квартале Нагасаки, где находился мой дом. Пока построили противовоздушное укрытие при доме Суэнага, отделенном от моего дома переулком, прошло месяца два. Только землю возили на грузовиках, наверное, не меньше недели.
В то время грузовик уже считался роскошью. Когда мне пришлось переезжать из Усигомэ в другой район, грузовик найти так и не удалось – весь багаж везли на телеге.
Этот Суэнага был директором какой-то компании. Каждый день по дороге на работу и с работы я созерцал гору красноватой глины, возвышающуюся в углу его двора, прямо перед домом. Почему решили строить укрытие именно здесь? За домом был разбит сад, где росли разнообразные деревья, местами живописно громоздились валуны. Калитка в сад Суэнага находилась как раз через дорогу, напротив ворот моего дома. Чтобы пройти к убежищу от той калитки, надо было свернуть направо. Жителям соседних домов тоже волей-неволей приходилось рыть противовоздушные щели, но при этом все понимали, что рядом, за живой изгородью, находится куда более надежное и комфортабельное укрытье.
Идея постройки индивидуального убежища захватила меня, видимо, как раз в те дни, когда я вместе с другими «Мобилями» приступил к рытью траншей во дворе завода. Прежде я в своей квартире в Усигомэ и не думал о таких вещах. Противовоздушные щели, траншеи, укрытия казались мне понятиями из какого-то далекого, чуждого мира. Обитатели других квартир в нашем доме разделяли мое спокойствие. Да к тому же в окрестностях и не было свободного места для подобных затей. Все жильцы в случае бомбежки намеревались искать спасения в ближайшем храме, прихватив с собой самое необходимое. Л уж если сгорят вещи, оставшиеся дома, значит, такое несчастье было на роду написано, считали они.