Но вот наконец дверь директорского кабинета открылась и показался Кораблинов. Огромный, сияющий, с улыбкой, которая молодила его морщинистое лицо. Вошел в кабину, и Светлане показалось, что он всю ее заполнил собой.
— Состоялся милейший разговор. Капелька разрешила вам помечтать еще часок.
Кораблинов налил Светлане вина и пододвинул поближе к ней вазу с фруктами.
Подняв рюмку с коньяком, он торжественно провозгласил:
— Выпьем за то, что мы встретились!
— Нет, нет, я больше пить не могу… — Светлана замахала руками и отодвинула фужер.
— Сегодня вы имеете право выпить. Более того, вы должны выпить. Прошу.
Кораблинов до тех пор держал рюмку с коньяком, не спуская глаз со Светланы, пока она не подняла свой фужер.
Чокнулись молча. Без улыбки, глядя друг другу в глаза. Выпили оба, одновременно. Кораблинов тянул коньяк медленно-медленно, наблюдая за Светланой, дожидаясь, когда фужер ее опустеет.
Светлана выпила до дна и закашлялась. Кораблинов подал ей салфетку.
Повернувшись в сторону невидимого оркестра, он болезненно поморщился.
— После венецианской баркаролы эта ресторанная рвань режет слух.
— Италия… Вы так хорошо рассказываете об этой стране. После вашего описания мне кажется, что и я там была… Хоть недолго, но была. — Светлана поочередно прикладывала влажные ладони к пылающим щекам. — У меня кружится голова.
— Вот уже две недели, как я ступил на землю родной матушки-России, а в ушах до сих пор звенят мелодии этого веселого, никогда не унывающего народа.
— Ой, как это интересно!.. — оживилась Светлана. — Расскажите, пожалуйста, что-нибудь об этой стране еще.
— «Интересно» — не то слово. Скорее всего это божественно!.. — И снова Кораблинов налил себе коньяку. — Если б вы могли представить себе Венецию! Это не город, а легенда! Ничего подобного по архитектуре я не видел. — Он поднял рюмку. — Выпьем за красоту!.. Она понятна на всех языках.
— Вы так много видели!..
— Только там, в Италии, я по-настоящему понял, почему венецианская баркарола, эта своего рода лирическая исповедь гондольеров, вдохновила на гениальные творения не только Россини и Мендельсона-Бартольди, но и наших великих русских композиторов — Чайковского и Глинку, Рахманинова и Лядова… — Он повернулся и поманил к себе официанта.
Официант вырос у стола как из-под земли.
— Слушаю вас.
— Попросите, пожалуйста, оркестрантов, чтоб играли потише. И вообще, нельзя ли что-нибудь понежнее?
— Передам вашу просьбу, — почтительно ответил официант и поспешно направился в сторону затянутой плющом эстрады.
— Что касается Неаполя, — продолжал вспоминать Кораблинов, — то мне он показался городом резких контрастов. Красота, как солнце, ослепляет. Она, точно гигантская ширма, заслоняет собой горькие картины бедности и нужды. Радость всегда сильнее печали… Так уж устроен человек.
Брови Кораблинова бугристо сошлись у переносицы, образовав поперечную рытвину: оркестр начал играть еще громче.
— Разве это не безобразие?! — раздраженно бросил он, кого-то выискивая глазами в купах сирени и молоденьких лип.
И снова по знаку Кораблинова к ним проворно подошел официант.
— Я просил вас передать оркестру, чтоб играли что-нибудь поприличней и потише.
— Вашу просьбу я передал. — Официант виновато и сконфуженно развел руками.
— А они?
— Сказали, что постараются. И представьте себе…
— Позовите, пожалуйста, директора.
— Директор ненадолго отлучился.
— Тогда попросите администратора.
— Администратора сегодня нет. Он болен. — В глазах официанта колыхнулась тревога. Было видно, что ему очень хотелось красиво и душевно обслужить Кораблинова. Об этой его, очевидно, просил директор.
— Его кто-нибудь замещает?
— Старшая официантка.
— Попросите, пожалуйста, ее.
Слегка поклонившись, официант удалился.
— Вы все так близко принимаете к сердцу, Сергей Стратонович, — Светлана попыталась успокоить разгневанного Кораблинова, на лице которого болезненно отражался каждый вопль и визг оркестра.
— Не могу. И не хочу!.. — И тут же, словно спохватившись, как-то неловко засуетился: — Почему вы ничего не едите? Пожалуйста, этот ананас великолепен. Вы только попробуйте. — Кораблинов угощал Светлану, а сам злыми глазами косился в сторону затянутой плющом эстрады, откуда неслись нахальные всхлипы саксофона, которые тут же глохли в звоне медных тарелок.
В кабину вошла высокая официантка с кокошником на голове. На лицо ее падал яркий свет лампы на высоком столбе.
— Почему оркестр играет одну пошлость? — спросил её Кораблинов.
Щеки официантки пунцово вспыхнули. В глазах ее сверкнули блестки досады. Черные полукружия наклеенных ресниц упали.
— Вы изволите, чтоб вам играли две пошлости?
Дерзости такой Кораблинов не ожидал.
— Почему вы стоите? Выполняйте просьбу клиента!
— Что я должна сделать?
— Попросите оркестрантов, чтобы они не хулиганили.
Просьба Кораблинова и тон, которым она была высказана, сбили спесь с официантки. Она сразу же поняла, что и здесь он оставался Кораблиновым, а она — всего-навсего официанткой, которой за неучтивость с гостями могут завтра же предложить написать заявление об уходе по собственному желанию.
