— Нормально-о-о! — орет Четушкин и рвет на себя рукоятку разворота.
— Не нормально, а совсем люкс, — гогочет радист.
За хвостом безобидными хло́пковыми коробочками лопаются взрывы зенитных снарядов. Иван Прохорович оглядывается на вспышки, которые топчутся на одном месте, снимает крагу зубами и кладет на плечо кукиш.
— Вить, а Вить.
— Ай.
— А что, если в Наркомат обороны я напишу? Знаешь, как удобно, когда в одних руках и штурвал, и бомбы. Штурман мешает только. Прибавь два, убавь полтора. Вот и мотаешь аэропланишко. А тут сколько тебе надо, столько и довернул. Рокотов еще ничего поправки на курс дает, но этот Семечкин или Сенечкин…
— Командир, справа самолет, — шепотом докладывает Петров.
— Вижу. Фриц.
— А, может, наш?
— Фриц. С опознавательными огнями, чтобы свои не сбили. «Юнкер».
— Давай мы собьем. Неужели отпускать? Бомбить же летит.
— Вообще-то по инструкции не положено первому нападать. А срежешь?
— Подтянись поближе.
— Пусть он сперва нас проведет на нашу сторону.
— Умный ты мужик, Иван, — Виктор почему-то вздохнул. Четушкин промолчал.
Молчал он, пока «Ю-52» не потушил сигнальные огни.
— Защурился, гад, — Четушкин добавил газку моторам. Темный, похожий на гроб, фюзеляж «юнкерса» медленно увеличивался.
— Упреждение не бери. Идем на параллелях.
— Знаю.
До аэродрома Четушкин вел самолет со снижением. Экономил бензин. Вдоль полосы вспыхнули двумя рядами указательные фонари ночной посадки и горели, пока самолет не развернулся после пробега. Четушкин дорулил до старта, обогнул дежурные машины пожарной и санитарной службы, выключил моторы и вылез на крыло. В сторонке скромно постукивал движок динамомашины.
— Эй, есть кто-нибудь живой? Ко мне!
— Дежурный стартерист красноармеец Червоный слушает вас, — появился у самолета силуэт.
— Позовите сюда этих иллюминаторов.
— Ка-аго-о?
— Ну фонарников!
Силуэт сгинул. Вместо одного скоро показалось два.
— Механик-осветитель…
— Помощник механика-осветителя…
— Так вот, мать вашу в осветителя и его заместителя, доложите своему командиру, что вам объявлено по наряду вне очереди. Проспект устроили. Зажгли одну свечку вначале, одну в конце и хорош. Марш на место! Ну, где там с бомбами? Где заправщик? — Иван спрыгнул на землю. Двое шарахнулись в темень, зашептались:
— Что за начальство?
— Вродь бы новый командир полка.
— Дешево отде…
— Чш-ш-ш.
Первым прибежал Вовка Шипулин.
— Везучий же ты, Ванька. Поздравляю. Начисто подстанцию развалил. Прямо в машинный зал зафугасил, сообщили.
— Какой зал? Я ж завод бомбил.
— А это еще лучше. Без электричества предприятия мертвы. Электрика жалко.
— Нашего? Обстреливали?
— Да нет. Того. Закрылся и повключал все рубильники.
— Скородумов вернулся?
— Радирует, что скоро явится.
— Ну, ждать некогда. Что это у тебя? Консервы? — заметил Четушкин в руках у механика баночку с торчащей из нее ручкой ложки ли, вилки ли.
— Нет. Подкрепиться сейчас Гошка принесет, а это белая краска. Звездочку на левом борту рисовать. За сбитый вражеский самолет. Кто его завалил?
— Не утерпел, похвастал, — Иван махнул рукой в сторону радиста и пошел навстречу подъезжающему автокару с бомбами.
Шло время, шла война. Солнце повернуло на весну, война на запад. Бригада стала дивизией и обновилась машинами и формой. Скородумов щеголял в капитанских погонах и правил эскадрильей. Догнал в звании Шипулина Витька Петров, сиял тремя лычками из фольги Гошка, а Четушкин все ходил в рядовых. Заплуталось где-то его повышение и никак не могло добраться до чистых погон Летучего Мышонка, у которого в летной книжке числилось вылетов на пять только меньше, чем у Скородумова, а на фюзеляже элегантного «ИЛа», тоже шестерки, сохла третья, Иванова звездочка.
Весна — всегда весна. Но в этом году природа до того старательно работала после сердитой зимы, что прямо под крылом, почикивая, завылазила зелень. Иван Прохорович сорвал тугое перышко, навалился спиной на черную теплую покрышку шасси и пробует романтику на зуб. День — с улицы уходить не хочется. Вот так и кажется, что сейчас подойдет кто-нибудь и подаст тебе крашеное яичко. Наверное, потому, что ошалело пахло землей и краской.
Шипулин, зажав между ног бока самолета, чтобы не свалиться, рисует на его спине новое время года: черно-зеленое. Вовка нет-нет да и пошлет глаза на скородумовского механика. У них сегодня работа на спор, и лишаться торцевого универсального ключа ну просто нельзя. Другой вопрос — переноску заполучить. И уж вовсе ни к чему тащит сюда Гошку. Поговорить не любит, будет отвлекать.
Гошка с противогазной сумкой слева и пистолетом справа полюбовался-полюбовался на механиково художество и хмыкнул:
— Хм. Валишь вваливаешь? Торцовик лишний был?
— Катись, катись. Откуда ты выпал?
— Откуда может выпасть посыльный штаба дивизии? Батя что-то Прохорыча вызывает.
«Повидать захотел, — решил про себя Четушкин, выходя из-под крыла. — Земляки, как-никак. А давно уж я у него не был, тоже соскучился». Остановился рядом с Гошкой, понаблюдал за мелькающей кистью, покрутил головой:
— Переноску выигрывай, а после перекрасишь.
Шипулин оторопел:
— Почему, Ваня?