— Шестой, шестой. Леня, спокойно. Петух попался. Гонись, гонись. Ну хватит. Леня, руби. А говорил: не сумею. — Четушкин качнул самолет с крыла на крыло. — Дым, как из паровоза.
— Пятый, я первый. Не дай взлетет! Пад сэбя смотри!
Внизу, на маленькой площадке, которую в горячке не сразу и заметили, готовилось подкрепление.
— Шестой, помоги восьмому.
Иван спикировал и, выходя из пике, ударил вдоль хребта рулящий самолет. Из второго клубком выкатился летчик и заметался, не зная, куда бежать. Четушкин развернулся и поджег второго.
Згоев строил полк. Можно было возвращаться.
Четушкин полулежал на плоскости скородумовского истребителя и щурился от снега и солнца. Скородумов сидел на корточках и примерял к фюзеляжу под кабиной пятиугольный трафарет.
— Посмотри, не косо?
— Чу-уточку разверни. О, хорош. Малюй.
— А ты уже намалевал свои? — остановился около друзей майор.
— Какие?
— Какие на земле сжег.
— Это не считается. Подумаешь, медведя в клетке убил. Ты с ним в берлоге справься.
— Чудак. К Герою можно будэт.
— Нечестно, товарищ майор. А на Героя я еще собью.
— Галава. — И ни Четушкин, ни Скородумов не поняли, осуждает или одобряет Згоев. — Мэдвэд в клетке. Галава.
Сбивать больше не довелось Ивану. С простреленным запястьем правой руки после очередного боя Четушкина увезли в полевой госпиталь.
И вернулся Иван Прохорович только восьмого мая.
— Здравия желаю, товарищ подполковник! Поздравляю.
Згоев торопливо надел гимнастерку с начищенными до жара пуговицами, расправил одеяло на кровати.
— Извините, что я к вам прямо на квартиру.
— Харашо, харашо. Кстати ты приехал. Садись. Завтра праздник Победы. Знаешь? Панесешь знамя полка. Как лучший летчик.
— Я больше не летчик. Вообще не военный. Вот, — Четушкин достал из левого кармана гимнастерки бланк и подал подполковнику.
— Лейтенант Четушкин Иван Прохорович к дальнейшей службе в рядах Советской Армии непригоден. Кто это написал?
— Врачебная комиссия. Попрощаться заехал с полком.
— Ф-фу, камиссия. Панимает твоя камиссия. Еще как летать будэшь.
Иван покачал отрицательно головой и спрятал медицинское заключение в кармашек под пятью орденами Боевого Красного Знамени.
— Савсем не действует? — кивнул на руку Згоев.
— По столбам можно потом, может, лазить, сказали.
— Ничего. Пойдешь ассистентом при знаменосце.
Война когда уж кончилась, а в части старослужащие рассказывали молодому пополнению о летчике лейтенанте Четушкине, будто он только вчера комиссовался. Рассказывали с любовью и, может быть, кое-что с привиранием, но над этим никто не задумывался, и услышанное запоминалось, как легенда.
Я карабкался домой после суточного дежурства. Ночью, по грязище да еще в горку. Улица только-только рождалась, лампочки на редких столбах в один ряд светили очень экономно и не помогали, а путали. Приглядываешься, приглядываешься, куда бы ногу поставить, вроде, насмотришь островок, шагнешь, а это — жижа.
Осень куражилась: днем изморось, к вечеру крупа или мокрый снег. Грунт — не грунт, раствор, который бери вот прямо из-под ног и делай кирпичи. Да, на такой земле, пожалуй, лишь дома и будут расти.
Чем выше я поднимался, тем нахальнее старалась разуть меня глина. И вот засосало так, что ни взад, ни вперед. Рванулся сильнее и чуть не упал. Пришлось становиться еще и на руки.
— Обновил перчаточки.
Риткин подарок. Поскрипывающие, лоснящиеся, на беличьем меху. Ритка теперь ждет уж. И Витька. Они всегда меня ждут, чтобы вместе отужинать. Тут и расстояния-то от трамвайной остановки десять минут ходьбы, а ползешь чуть не час. Отряхнул с перчаток большую грязь, спрятал их в карман, лезу дальше.
— Помогите, пожалуйста.
На бугорке у столба женщина. Худенькая, в белесом плащишке и целлофановой косынке. В одной руке хозяйственная сумка, другой прижимает к коленкам человека. Человеку года три, не больше. Ему не стоится на сухом. Ему хочется подставить ладошки сразу всем снежинкам, чтобы не дать им упасть в грязь.
— Помогите мне, пожалуйста, посадить сына на закорки, — женщина, наверное, улыбнулась бы, но помешала прядинка, которая выбилась из-под косынки и тут же прильнула ко лбу.
— Вам далеко?
— В конец улицы.
— Нам по дороге. Давайте, я понесу.
— Ой, что вы! Он такой тяжеленный. Все руки оттянул.
— Мне в охотку.
Малыш без лишнего жеманства позволил взять себя, доверчиво прижался к плечу.
— Смотри-ка ты, прилепился, будто к своему.
— У-у, он мужчин любит, ко всякому идет. А вот к женщинам ни в какую.
— Не горюйте. Лет через пятнадцать его симпатии изменятся. Правда, парень? — парень сладко почмокал губенками. Он уже спал. — Укачало.
— Насчет этого хоть горя не знаю. Время подошло — спит, что ни дашь — ест.
Снег перестал, заподувал ветерок, подъем кончился. Идти стало лучше, но не легче: мальчонка набирал в весе шаг от шагу.
— Так вот и таскаетесь с ним в садик да из садика?
— В садике карантин. Он со мной на работе.
— Кем же вы работаете?
— Няней в поликлинике. Слякость — в коридоре играет, хорошая погода — во дворе. Тут как-то в канализационный колодец упал.
— Шутите?
— Не до шуток было, когда сказали.