Жили Кулагины в узкой комнатке-пенале в одно окно, спали в двухъярусном шкафу на полках и запирались дверцами, в которых были просверлены дырки, чтобы не упасть со своих одров и не задохнуться. У них был отдельный вход с проулка между двух флигелей нашего четырнадцатого дома, но кухонный стол стоял на общей кухне, и там «сестры» по очереди что-то стряпали.
За какие, осмелюсь узнать, грехи, Господи, ты вверг их в узилище на верную смерть?
Годы спустя я узнал много интересного и поучительного о сложных и драматических отношениях бабы Мани и скупки золота под названием «Торгсин», а о судьбе несчастных Кулагиных поведать было некому.
«Уран», по соседству со скупкой, был одним из первых синематографов в Москве (открыт в 1914 году).
Он был небольшой, уютный: на первом этаже помещалась эстрада, буфет, в углу фойе сидел человек времен русско-турецкой войны 1877-1878 гг. и исключительно ловко вырезал из плотной черной бумаги силуэты всех желающих заплатить за это чудо один рубль.
Силуэты он наклеивал на изящные картонки с виньетками (где только он их брал, в магазине таких не было).
Клиенты садились перед ним на стул, он, не отрываясь, смотрел на натуру, а рука его сама вырезала нечто весьма схожее с оригиналом.
Он мог изобразить даже косу с бантом и завитками волос – такой виртуоз.
«Уран» начался для меня с утренников – билет стоил полтинник, а потом – рубль.
Перед утренниками выступали фокусники, жонглеры, или же человек со следами явного пристрастия к горячительным напиткам на лице, который с непостижимой скоростью разбирал и собирал большие китайские головоломки из толстого никелированного прута.
Детский хор пел «Марш нахимовцев»:
Это было бесспорно и жизнеутверждающе, чего мне всегда не хватало.
И песню про чибиса здорово исполняли, и «трусы и рубашка лежат на песке, упрямец плывет по опасной реке», – чувствуете руку мастера?
«Багдадский вор» и весь трофейный Дисней, «Тимур и его команда», довоенные фильмы-сказки, но что могло сравниться с «Чапаевым» и «Подвигом разведчика».
Атака каппелевцев – до сих пор стынет кровь:
Великий фильм великой эпохи.
– Вы болван, Штюбинг! – интонация Кадочникова давалась без труда после сорока просмотров.
«Смелые люди» с бесподобным Сергеем Гурзо и его верным Буяном, серым красавцем в яблоках, откликавшимся на крик выкормившей коня ослицы.
«И-а», «И-а» раздавалось в морозной темноте опустевших переулков, пугая редких прохожих, привыкших к тишине.
Не было актера популярнее Гурзо. Все, от старика до ребенка желали с ним выпить – он был обречен…
Одну Сталинскую премию он отдал своей матери, другую, до копейки – детскому дому.
Гурзо и Деточкин – и всё.
Запоздалая эпитафия моей детской любви.
Позже пришли незабвенный Сигизмунд Колосовский и невероятный албанский герой Сканденберг и, конечно, дитя джунглей Тарзан и его верная Чита.
«Падение Берлина» – богоподобный Сталин, жалкий Гитлер, овчарка Блонди, которую было жалко до слез, в отличие от берлинцев, по приказу Гитлера затопленных в метро – поделом; артист Андреев от народа, яд в торте – интересно, какой? Цианистый калий в соединении с сахаром изменяет свой химический состав и становится безвредным.
Взрослые сеансы стоили дорого – три рубля, а то и запредельные пять.
Это уже на протырку – пристроиться между взрослыми и миновать контроль.
У меня обнаружились опасные наклонности к мошенничеству на доверии: я подходил к какой-нибудь почтенной супружеской паре и объяснял им свою драматическую ситуацию – моя старшая, ужасно рассеянная сестра уже в фойе, и она забыла оставить мне ключи от дома.
Это была схема – я очень быстро понял, что нужно не нагромождать жалостливую ложь одну на другую, а брать правдивыми деталями, до которых я уже тогда был охотник.
Перед взрослыми сеансами эстрадная программа была другой – музыка, вокал, оригинальные танцы, мастера разговорного жанра, подражатели Мироновой и Менакера, Рины Зеленой и, конечно, политическая сатира.
Обязательная песня про несостоявшееся свидание:
