В юности она пела этот гимн так часто, что слова приходили сами. Страха перед публикой не было: ее Китти едва видела. И отдавалась музыке, словно сама став инструментом. Пульсирующий гул органных труб вел ее голос то вверх, то вниз. Китти пару раз сбилась, но даже фальшивые ноты не нарушили гармонии. И вот в самозабвении она взяла верхнюю ноту, безупречно спустилась ниже и вела, вела чистую мелодию, искренне и сердечно, как в детстве.
Памела слушала, восхищенно раскрыв рот. Ее поразил мамин голос, а еще больше – восторженные взгляды прихожан, устремленные на Китти. С этой секунды девочка поняла, чего ей хочется больше всего на свете: чтобы так же точно смотрели и на нее.
Китти не хлопали – как-никак церковная служба. Однако над скамьями пронесся восхищенный вздох. Позже подходили старые друзья, хвалили и поздравляли, а Китти улыбалась и благодарила за теплые слова. Памела не отпускала ее руки, чтобы все видели, кто дочка пасхальной звезды. А Китти хотелось побыть одной, ведь свершилось нечто очень важное. Она нашла место, где может отдать себя без остатка. Шагнула в океанскую волну.
Затем наступила реакция – внезапная усталость и противный привкус во рту. Увидев, что Китти едва идет, мать поспешила к ней, чтобы вывести из толпы:
– Ты утомилась, милая. Иди приляг. Пэмми, останься со мной. Иди, милая. Я все объясню.
Благодарно глянув на мать, Китти поднялась в свою комнату. Там, вытянувшись на кровати, она вслушивалась в доносящийся снизу гул голосов, пытаясь вновь ощутить ту невыразимую радость, которую чувствовала, пока пела. Но от нее осталось только слабое эхо, да и оно ускользало прочь.
Некоторое время она лежала в полудреме. Потом, не желая навсегда потерять бесценное мгновение, Китти поднялась и села за старенький стол. Надо все изложить в письме. И есть лишь один человек, с которым можно поделиться своим смятением. Ларри.
