Наташка недоверчиво, со слабой и странной какой-то улыбкой смотрит на него, на лысину, алмазно орошенную по́том, на щуплость его под толстой одеждой и беззащитность некую, несмело, печально приотворившуюся после ненужного, стыдного этого откровения, и ей почему-то становится обидно.
Обида тяжело, свинцом разливается по сердцу. На кого обида — на Митьку ли, на себя, на Нинку Донскову, вытурившую мужа за ненадобностью, или еще на кого, — Наташка не знает. Она стоит у плошки, смотрит, как, мягко поблескивая, падают в нее густые, иззелена-коричневатые капли солярки, и сердце ее бьется трудно, тоска моет его насильственным каким-то мытьем. Совсем некстати вспоминает она Светочку, дочку свою безотцовскую, и то еще, как вернулась она с нею домой, как встретили ее отец с матерью. Ей хочется плакать, слезы тяжело уже огрузили глаза, но Митька, вернувшийся из тамбура, орет ей в лицо:
— Ты чего тут обламываешься? Хочешь, чтобы опять твою кашу Бузаниха — трах ее тарарах! — своим коровам — бух, бух, бух — перетаскала, а? Ну, Наташка, ну…
Митька не находит, что сказать ей, раззяве, и в сердцах пинает плошку. Из нее толстым языком выплескивается жидкость и, сияя злым жгучим глазком, не сразу уходит в пропитанную мазутом землю, а держится иззелена-черным пузырем какое-то время.
В коровнике все в движении уже — сильно, властно, недовольно звучат голоса доярок. Коровы мычат, чуя близкий корм, тягучее блаженство дойки, наступление дня, света. В проходе скотники разгружают силос с саней, и ржаной, кисловатый запах его все ненасытно вдыхают. Снег на валенках скотников, на полозьях саней точно кипит в полумраке, ежится, тает пеной.
Но вот крик Бузанихи — то грубый, низкий, то визгливый, все оглушающий — заставляет Наташку встрепенуться, забыть и Митьку, и обиду, и боязнь ночного, золотом жутким блещущего неба, и дочку свою Светочку. Рот ее приоткрывается, глаза деловито и встревоженно шныряют по тамбуру, по ведрам, по огромной железной бочке с запаренной кашей. Суетясь, спеша во всём, она с истовой какой-то старательностью принимается за дело: кормить коров своих, доить, таскать молоко экономке.
И сегодня, как не раз случалось уже, ей не хватает почти ведра каши. Она недоуменно, растерянно стоит над пустой бочкой. Глаза ее круглы и неподвижны, а шершавые крупные губы шевелятся — Наташка подсчитывает, складывает, кто сколько взял и кому сколько положено было брать. Но счет у нее не получается, что-то путает она в этой задачке. Подумав о чем-то еще минутку, она наклоняется над бочкой и ладонью начинает счищать слизь с крупинками и шелухой распаренного комбикорма и поскребные эти остатки шлепать себе в ведро.
А когда распрямляется, видит Наташка рядом с собой Бузаниху, толсто одетую, с плитняковыми щеками бабу. Она презрительно, в холодном и застарелом торжестве смотрит на Наташку.
— Все тебе мало, — говорит Бузаниха с удовольствием, — не разорвет тебя только!
— Разрывать-то уж нечего. — Наташка, поправляя запястьем наехавший на глаза платок, двигая и суча губами при этом, говорит невнятно, точно во рту у нее горячее что-то катается.
— Бе-бе, бе-бе! — передразнивает ее Бузаниха. — Корма все гребешь — куда деваешь? По молоку-то сзади первая! — И, откинувшись, темнея ноздрями короткого своего носа, она хрипло, смачно смеется, сотрясается выпяченным животом.
— Вера Ивановна, — говорит Наташка, — Верк, ты ж у меня кашу взяла. И давеча брала.
— Докажи, — тотчас же оборвав смех, поджав губы и вылупив глаза, бросает деловито Бузаниха. — Ты докажи сперва, а потом говорить станем. А не докажешь, я тебя в сельсовет сведу, к депутату. Парторг приедет, и парторгу скажу, не постесняюся. Он с тобой в прошлый раз за ручку здоровкался — он человек новый, не знает еще тебя. А узнает, узна-ает! — трясет Бузаниха перед самым Наташкиным носом пальцем, похожим на желтоватую, не слишком хорошо промытую морковь. — Мы-то знаем, не прикинешься овцой. Лакома овца к соли, а ты к чему? А?
Бузаниха тяжело дышит, вся разорделась сыро, пот на дряблых мешках под глазами выпрыснул, блестит мелко, стеклом вдребезги разбитым. Наташка вдруг обессилевает, изнемогает: сколько же можно втравливать ее в скандалы эти?!
— Верк, — говорит она с давней, усталой мукой, — ну чего тебе от меня надо? Скажи.
— Ишь, чего захотела! — откидываясь с холодной важностью, выставляет опять свои черные ноздри Бузаниха. — Ишь, скажи ты ей! — Она криво усмехается, каменная щека подпирает глаз, сплющивает его в щель, и та ртутно, слепо, торжествующе сияет в черноте коротких ресниц.
— Я ж… Я ж такая, как и ты — доярка, — говорит Наташка, слабо разводя руками и недоуменно глядя в пол, под ноги Бузанихе, — так же работаю — выходных не имею.