— Да, и наградят, ибо наградные листы кладет пред монарши очи генерал-адъютант Дедюлин — первый друг камергера Сосновского... Вот так, Андрей Владимирович. Так что же творится в тундре? Расскажите мне без утайки. Давайте подумаем вместе не о наградах чиновникам, а о помощи кочевникам...
Шидловский умел слушать, вызывая собеседника на откровенность искренней заинтересованностью, неподдельным состраданием. Журавский рассказал все, что видел и слышал в тундре не только в эту страшную зиму. Рассказал и о Тафтине с Кирилловым.
— Да-с... — покачал седой головой Шидловский. — Теперь понятна их поспешность с награждением: вас выставят по меньшей мере завистником, клеветником. Вот что, сударь мой, составьте-ка вы обстоятельную записку на имя министра внутренних дел Столыпина. Не о Тафтине, разумеется...
— Столыпину?! — удивился неожиданному предложению Андрей. — Снизойдет ли министр внутренних дел до нужд самоедов, ваше превосходительство?
— У меня нет над вами, Андрей Владимирович, превосходства, — извинительно улыбнулся Шидловский. — Даже по службе вы мне не подчинены, как и губернатору... Однако и Академия наук не в силах спасти кочевников. Столыпин же ведает и северными губерниями, где нет земств. В записке, поданной исследователем, обрисуйте природные богатства Печорского края и возможности их эксплуатации. Положение кочевников передайте через экономический ущерб от падежа оленей.
— Необходимо немедленно создать сеть ветеринарных станций, ваше... Александр Федорович! — не мог спокойно рассуждать Журавский.
— Сеть ветстанций не создать — предлагайте одну, это реальнее. Я обещаю заняться устройством хлебных магазинов для самоедов... — Шидловский, вспомнив что-то, обеспокоенно достал часы, открыл крышку, заторопился: — Вот оказия — припозднились... Пригласил я на ужин Степана Григорьевича Писахова[18] и Георгия Яковлевича Седова[19]. Не знакомы, Андрей Владимирович?
— Нет, не доводилось встречаться, — поспешно поднялся Журавский с жесткого маленького дивана, куда присели они с Шидловским, устав стоять у карты.
— Сейчас встретитесь: я вас приглашаю на скромный ужин. Собственно, ужин-то должен состояться через полчаса, но надо помочь хозяйке...
— Увольте, Александр Федорович...
— Никаких увольнений — это не попойка, а преддверие создания Общества изучения Русского Севера. Седов обещал передать приглашение начальнику Корпуса гидрографов Вилькицкому — они здесь по делам морских исследований.
— С Андреем Ипполитовичем несколько раз встречался в Петербурге, — повеселел Андрей, не очень-то склонный к быстрым знакомствам.
— Вот и хорошо. Пошли, я живу рядом... — Они разом сняли с вешалок пальто и пошли к выходу, поспешно одеваясь... — Да, о Петре Аркадьевиче Столыпине, — договаривал на ходу Шидловский, — жесток, суров... Коль ухватится за идею, то воплотит...
Хороши мартовские утренние морозы в печорских краях. В воздухе, промороженном никольскими и крещенскими морозами, продутом жгучими февральскими хиусами, ни капельки влаги, ни одной пылинки, оттого небесный окоем под первыми лучами выглянувшего из-за Урала солнца раздвигается на сотни верст. С высоты печорского правобережья, с Попова холма за Усть-Цильмой, где расчистил Артемий Соловьев делянку под ячменные поля, левобережье открывается до самого Тимана: убегают по взгорьям золотистые сосновые боры, густо синеют ельники в суземьях, на десятки верст видны извивные, поросшие ивняками и ольшаниками речные долины Пижмы и Цильмы. И вся эта неохватная глазом картина подсвечена тонкой, едва уловимой синью снегов, впитавших таинственный свет луны и ранних лучей улыбчивого солнышка. Снег, приглаженный в долгую зиму всеми ветрами Ледовитого океана, спаянный полуденными весенними притайками и морозными утренниками, крепок до кузнечного звона под лосиными копытами, до веселого девичьего повизгивания под легкими человечьими шагами. В такое время — пожалуй, самое красивое и здоровое в печорских далях — шаги невольно срываются на невесомую побежку, и если на ногах у тебя обутки из оленьих камусов, а на плечах легкая охотничья парка, то нет тебе никакого удержу и несешься ты по тиманским взгорьям, по суземьям, не чуя устали и голода.
В такое вот мартовское утро, в самый канун благовещения, и вернулся Журавский в Усть-Цильму.
— Господи, господи, — вытирала невольно слезы располневшая, налитая молодой материнской красотой, Вера, — да ты ли это, Андрюша?! Исхудал-то! Почернел-то!..
— И я. И не я, Варакушка, — тихо ответил Андрей, целуя жену. — Дочь-то нашу как нарекла?
— Соней — в честь твоей матери, Андрей...
— Спасибо, спасибо, птаха ты моя печальная...
— Счас, счас, — суетилась Устина. — Рыбой потчевать стану...
