В основном кричат малознакомые выпивохи. «Костя, когда автографы будешь раздавать?» Отвечаю фальшиво стыдливо: «Да какие автографы…» Пьяницы ржут, а я тупо улыбаюсь. Как хочется сказать: «Да идите вы на х*й со своими автографами!» Но мне ещё с ними пить, может, и не раз… Да и вообще – зачем портить отношения… Вышгород – городок маленький.
Впервые в жизни сделал запись в «Книге жалоб и предложений». Эх, жаль, разволновался. Написал: «Кассир, касса № 2. Грубое обращение с покупателями». А надо было так: «Кассирша № 2 – это ангельское создание с дьявольской душой – за глаза назвала меня лошарой лишь за то, что сметана не 2,50, как думал я, а 4,50 и ей пришлось делать возврат суммы. Возможно, я и лошара, но мне видится предвзятое отношение со стороны кассирши № 2, поскольку она неприветлива со мной уже не в первый раз. А я мужчина основательный, умный и тоже хочу любви и ласки».
По правде говоря, чувствую себя скверно. Как будто кого-то сдал.
Много пил. Уехал в Киев.
Лёня тоже пьет. Под градусом из Лёни прёт высокомерие и плохо скрываемая агрессия.
Когда он трезв – любит веселить людей и сам от души веселится. Со всего.
Исключительно с бодуна – когда ему плохо – он грустит, ему горько, и он жалеет себя и окружающих. Может, он для этого и пьёт. Чтобы потом чувствовать. Как Мармеладов у Достоевского: «Не веселья, а единой скорби ищу… Пью, ибо сугубо страдать хочу!»
Люди ездят, встречаются. А я сижу в чужой квартире. И не знаю, чем заняться. Секса не хочется. Телевизор смотреть не хочется. Интернета не хочется. Даже читать не хочется.
Пять дней не курю и не бухаю.
У Митьки Тимофеева на почве алкоголизма случился эпилептический припадок.
Страшно. В любой момент жизнь может оборваться.
Вчера в душе занимался онанизмом. Поскользнулся и чуть не убился.
А может, и хорошо бы было. Если б убился. Чтобы закончилась наконец эта не смешная комедия под названием «Жизнь».
Лёня допытывался, как я отношусь к его рассказам.
Я ответил, что в них почти никогда нет духа нашего времени.
Он ответил: «Подумаешь, дух нашего времени! Экое чудо! Я, может, дух нашего времени на дух не переношу!»
Он прав. В чём дух нашего времени? Рыночные отношения. Во всём! В культуре, в социуме и даже в бытовом сожительтве… Меня это убивает…
Прочёл сегодня у некоего Хуана Баса: «Пьяница – это духовный и физический авантюрист, искатель приключений, человек с эпическим и рефлексирующим взглядом на жизнь, мудро сочетающий гедонизм и стоицизм».
Надо же! Хуан, а всё понимает!
Дети в школу шлёпают…
Дети! В школе вас научат не всему! Вас не научат, как относиться к тому, что вы ничто. Каждый из вас будет доказывать, что он – нечто стоящее. Кто-то творчеством, кто-то подвигами, кто-то преступлениями… Но страна не заметит ни того, ни другого, ни третьего… Потому что вы – ничто.
Смерти боюсь, а жить не решаюсь.
Никуда не вписываюсь».
Я закрыл блокнот и отбросил его в сторону. Ну как тут не пить? И я поднял со дня души и воскресил мысль о ночном магазинчике и джин-тонике.
А по дороге набрал и отправил Танелюку сообщение: «Забудь о том, что я говорил. Пиши, дружище. Каждый день. Как оно есть».
Я не сомневался, что рано или поздно не совладаю с собой и обязательно припрусь к Родинке. До поры до времени мне удавалось противиться душевному порыву прийти к ней, поговорить и выяснить отношения. Что выяснять? Всё понятно и без выяснений. Но стоило мне лишь однажды превысить дневную дозу, после которой разум следовал за эмоциями, да и то не поспевал, как я оказался перед дверью её квартиры. Я удивлённо озирался по сторонам и силился вспомнить, как я здесь очутился.
Вероятно, кнопку звонка я нажал где-то за мгновение до того, как вынырнул из омута забытья.
Дверь открыл жгучий брюнет в спортивном костюме.
– Ты что, не понял? – сказал он. – Иди проспись, братан.
Вот тут бы мне извиниться, развернуться и уйти восвояси. Но вместо этого я стал нарываться.
– Твои братаны, – сказал я, с трудом ворочая языком, – в овраге лошадь доедают.
– Последний раз тебя прошу – уходи. По-хорошему.
– Это ты?… Как там тебя? Ворона, да? Позови Родинку.
Он сделал шаг вперёд, аккуратно прикрыв дверь за собой.
– Слушай, – сказал он миролюбиво, – я понимаю, ты сейчас туго соображаешь. Но попробуй меня услышать. Будет лучше, если ты пойдёшь домой.
– Будет лучше, если ты пойдёшь на…
Договорить я не успел. Резкий удар справа опрокинул меня навзничь.
Словно желая оправдать свой поступок, он тихо проговорил:
– Я тебя предупреждал.
Поднявшись на ноги, я сказал:
– Жаль, никто не предупредил твою маму, что надо предохраняться.
– Да заткнись ты, придурок!
Он размахнулся и врезал мне по зубам, на сей раз врезал «прямым». Я снова «элегантно» опустился на пол. Рот наполнился солёной кровью.
Я сплюнул кровавую густую слизь и поднялся. Открыл было рот, чтобы опять сказать какую-нибудь обидную гадость, но снова был сбит с ног очередным ударом.
