Таксист, сорокалетний мужчина с веснушками на лице и на лысине, всю дорогу косился на мягкую игрушку.
Наконец, не выдержав, задал тревожащий его вопрос:
– А почему заяц синий?
– Потому что он не за рулём. Может себе позволить.
– Счастливчик!
Невероятно, что в такое время, в самый час пик, нам удалось избежать пробок, и очень скоро, минут через пятнадцать, такси подъехало к дому Евы.
– А ты знаешь, – спросил таксист, когда я расплачивался, – сколько живут зайцы?
– Что?
– Сколько живут зайцы?
– Откуда мне знать?
– Ну, мало ли…
Я покинул автомобиль, и он незамедлительно умчался, резко завернув за дом.
На лавочке у подъезда сидели два небритых грустных мужика.
– Эй, с цветами! – прохрипел один из них. – Хочешь выпить?
Я не хотел, но профессиональное любопытство взяло верх.
– А что?
– Добавь пятёрку ради Христа, купим пол-литра.
То есть меня приглашали «сообразить на троих». Вот такой анахронизм.
Я дал им десятку и двинулся к дверям парадного входа.
За спиной отчётливо услышал:
– Побрезговал, значит.
А я действительно полагал, будто между нами нет ничего общего. Потому как они люди второго, а то и третьего сорта. Я выше их. Я не такой и никогда таким не буду…
И не подозревал, что уже вступил на скользкую тропу, ведущую к очередной пропасти.
Вся обстановка Евиной квартиры говорила о том, что здесь жили очень зажиточные люди, но это было давно. Мебель вышла из моды, ковры протёрлись, бытовая техника устарела…
В гостиной сидели трое: костлявая девица с побитым оспой лицом, жгучий брюнет лет под сорок и рыжий паренёк в очках.
Ева любезно представила собравшихся:
– Моя подруга Лариса. Её брат Толик. А это – она указала на жгучего брюнета – мой двоюродный брат Лёва.
– Очень приятно, – сказал я. – Леонид.
– Мой ухажёр, – добавила Ева, слегка улыбнувшись.
Она взяла у меня зайца.
– Что означает этот подарок?
Я растерялся:
– Не нравится?
– Нравится. Просто я решила, что он что-то олицетворяет.
– Только моё к тебе расположение, – сказал я. – Как и цветы.
Ева приняла букет и равнодушно передала его Ларисе.
– Ларочка, поставь это в вазу.
Затем Ева отвела меня в сторону и шёпотом спросила:
– У тебя есть деньги?
– А сколько надо?
– Сто долларов. Только не спрашивай, зачем. Это сюрприз.
– Ладно. Держи.
Она взяла стодолларовую купюру, кивнула Лёве, и они оба вышли из комнаты.
Я остался с Ларисой и Толиком.
Мы помолчали. Я делал вид, будто с интересом рассматриваю корешки книг, стоящих за стеклом серванта.
Неожиданно Лариса сказала:
– Ева хотела послушать, как Толик поёт.
– Что?
– Я рассказывала Еве о том, что Толик пишет песни, и она захотела их послушать.
– Интересно, – буркнул я, не найдя, что ещё я могу сказать.
– Правда интересно? – спросила Лариса и обратилась к брату. – Толя, возьми гитару и спой.
– Это не обязательно, – возразил я, но тихий Толик уже расчехлял гитару.
– Все его песни, – щебетала Лариса, пока Толик настраивал инструмент, – мы выкладываем в ютубе. Возможно – кто знает – его заметят продюсеры. С возникновением интернета шанс прославиться появился у каждого. Пути Господни неисповедимы. Ведь были же случаи…
Настроив гитару, Толик откашлялся и начал самовыражаться.
Он запел высоким тонким голосом:
Невесёлая была песня.
На моё спасение, ко второму куплету вернулась Ева и замахала на Толика руками:
– Нет-нет, не сейчас. Я же просила! Сначала поедим, выпьем… Лёня, выйди со мной на кухню.
Я с готовностью поднялся и пошёл за ней.
На кухне она протянула мне зеркальце и коротенькую трубочку. На зеркальце приютились две ровные тонкие дорожки белого порошка.
– Сюрприз? – спросил я, взглянув в её блестящие стеклянные глаза.
Мягко улыбнувшись и медленно прикрыв веки, она кивнула.
– А где этот? Лёва?
– Ушёл.
– И часто ты устраиваешь себе такие сюрпризы?
– Какая разница?
– Любопытно.
– Ты не хочешь?
Я всунул в ноздрю трубочку и втянул в себя первую дорожку кокаина.
В голове пульсировала всего одна тревожная мысль: «Всё это плохо кончится…»
Мы пили вонючий виски, поедая горячую пиццу, заказанную Евой по телефону.
Толик пел. Все его песни были на одну тему – мертвецы, могилы, черепа… Лишь последняя песня была о живом человеке. О водителе-дальнобойщике, но и тому оставалось недолго – у него был рак.
Когда Лариса с Толиком ушли, мы с Евой занялись любовью. От кокса и выпитого я минут сорок не мог финишировать.
Потом я упал рядом с ней, мокрый и обессиленный, стараясь привести дыхание в норму.
Мы закурили.
Она спросила:
– Ты часто думаешь о смерти?
– Часто, – ответил я, – и это была чистая правда.
Впервые я задумался о смерти в семилетнем возрасте. Помню, я даже спросил маму:
– Я когда-нибудь умру… и всё? И больше ничего никогда не будет?
– Да, – спокойно и просто ответила мать.
Эта мысль ужаснула меня.
С тех пор я почти каждый день, более четверти века, думаю о смерти. О том, как и когда лучше умереть; есть ли жизнь после смерти; стоит ли жить до старости или лучше уйти самому в расцвете сил; какая смерть предпочтительней; сколько мне ещё осталось…
