– Я не так думала. Точнее, я вообще не думала. Я была идиоткой! Коннор…
– Хорошо. Что сделано, то сделано, но теперь ты, слава богу, в безопасности и пойдешь на поправку. – Он помолчал пару секунд. И добавил надменно: – Я пришлю к тебе Брэнну с бульоном.
– Коннор, не уходи! – закричала она, но голос ее был жалким и немощным. – Пожалуйста, позволь мне…
– Тебе нужен покой, – холодно прервал он ее. – Я сейчас не могу сидеть тихо, следовательно, мне лучше уйти.
Он вышел и затворил за собой дверь.
Мира попробовала встать, однако ноги совсем не держали ее. Неужели это она – всегда гордившаяся своей силой и крепким здоровьем? Жалкая попытка встать заставила ее облиться потом.
Прерывисто дыша, она откинулась на подушки. Что же она наделала… Все, что она совершила – невероятная глупость, теперь это ей отчетливо ясно! Она готова была реветь и рвать на себе волосы от досады на собственное безрассудство.
Вошла Брэнна с подносом.
– Куда он ушел? – набросилась она на нее.
– Коннор? Вышел воздухом подышать. Он с тобой несколько часов просидел.
Брэнна установила поднос на кровать – маленький столик на ножках. Мира взглянула на него с отвращением.
– Поешь, и сил у тебя прибавится. Но не сразу, а постепенно.
– Такое чувство, словно я болела всю жизнь. – Мира подняла глаза и, несмотря на свои растрепанные чувства, сумела разглядеть усталость и тревогу в глазах Брэнны. – Я не умею болеть, ты же знаешь. В жизни дольше нескольких часов кряду не проболела. Ты об этом заботилась. И так было всегда. Прости, Брэнна. Мне безумно жаль, что так вышло.
– Не дури. – С мукой в глазах, кое-как причесанная, Брэнна села на край кровати. – Ну давай выпей бульону. Это следующий шаг.
– К чему?
– К тому, чтобы окончательно прийти в себя.
Мира принялась за еду, поскольку это соответствовало ее желаниям: сейчас, когда она с трудом поднимала ложку, у нее не было сил выяснять отношения с Коннором. Вкус у бульона оказался божественный.
– Я чувствовала, что голодна, но остальные органы чувств как будто отмерли. Хорошо быть голодной, когда тебя кормят так вкусно. Не могу толком ничего вспомнить. То есть помнить-то помню, во всяком случае, до того момента, как я собралась возвращаться на конюшню, но дальше – сплошной туман.
– Вот придешь в себя – и все вспомнишь. Это просто защитная реакция психики.
– О боже! – Мира зажмурилась.
– Что-нибудь болит? Солнышко…
– Нет, нет – физической боли нет. Брэнна, я такую глупость сделала! Я была расстроена, в жутком настроении и не могла мыслить здраво. Коннор… он сказал, что любит меня. Такой любовью, которая ведет к браку, к детям, домику в горах – и все это меня дико возмутило. Такие вещи не для меня – это всем известно.
– Никому это не известно, но вижу, что сама ты в этом убеждена. Тебе нельзя волноваться, Мира. – Брэнна погладила ее по ноге. – Отдыхай, чтоб скорее поправиться.
– Легко сказать – не волнуйся… Коннор… он ушел. Он так на меня обижен! Он на меня никогда так не злился. Никогда!
– С чего это он на тебя разозлился?
– Брэнна, я сняла бусы. – Мира потерла себя по шее, где должно было висеть заговоренное ожерелье. – Клянусь, я ничего не соображала. Поддалась настроению – я такая злая была! Сняла ожерелье и сунула его в карман, когда пошла ворошить навоз.
Рука Брэнны замерла.
– С голубым халцедоном, нефритом и яшмой? – осторожно спросила Брэнна.
– Да, оно самое. Я просто сунула его в карман… вместе с оберегами. И пошла ругаться со всеми подряд, пока Бойлу это не надоело и он не услал меня на компост. А поскольку это грязная работа, да еще на улице лило как из ведра, то я переоделась в брезентовую куртку. Я не подумала – даже не вспомнила, что я без ожерелья, понимаешь? Я бы ни за что без него не вышла! Клянусь, даже в том состоянии, в каком я была, я бы намеренно так никогда не сделала.
– Ты сняла то, что он подарил тебе в знак любви, дал тебе для защиты. Чтобы оградить от беды тебя – ту, кого он любит. Ты всадила нож ему в сердце, Мира.
– Ой, Брэнна, ну пожалуйста… – Мира всхлипнула, а Брэнна встала, подошла к окну и стала смотреть в темноту. – Пожалуйста, не отворачивайся от меня!
Брэнна повернулась, и теперь ее глаза горели праведным гневом.
– Как ты можешь говорить такие жестокие и бессердечные вещи?
Мира вновь стала бледной как полотно.
– Нет. Нет! Я…
– Бессердечные, жестокие и эгоистичные. Ты всегда, сколько себя помню, была мне подругой, сестрой – разве что не кровной. И ты могла подумать, что я от тебя отвернусь?
– Нет! Не знаю. Я совсем запуталась, все в голове перемешалось.
– Поплачь, тебе будет полезно, – сухо проговорила Брэнна и кивнула. – Ты редко плачешь, но сейчас слезы тебе на пользу. Это своего рода очищение. В этом доме пять человек – нет, не совсем так, поскольку Айона с Бойлом, сразу как ты очнулась, поехали собрать твои вещи.
– Собрать мои…
– Тихо! Я не закончила. Эти пятеро тебя любят, и никто из нас не заслужил подозрений в том, что может тебя разлюбить, раз ты натворила дел.
– Прости. Прости меня! Мне ужасно жаль.
