Стал Борис Федорович рассказывать, как "во-от эти чино-овники-и" куда-то все ездят и ездят, а его не берут, гадости пишут... Он понимал, что последний его поступок зачеркнет в его биографии очень многое. Да так оно и вышло. Репрессии посыпались мгновенно. Андреева решили исключить из партии, снять с роли. Как приятно было пигмеям попрыгать на костях этого великана, унизить его, бесконечно выясняя подробности. И вот в предчувствии всех этих бед Борис Федорович решил идти до конца.
Он рассказывал мне о себе и жаловался, обращаясь, конечно же, не ко мне, а к отцу.
- Вот Сере-ега-а поймет, понимаешь, как они со мной обращаются... Что же это такое? Что я им, шмендрик какой, что ли?
Прихлебывая из пиалушки свой зеленый напиток, он рассказывал мне о своем детстве в Самаре. Как его там обижали. Как приговорили к расстрелу за то, что побил какого-то помощника Берии, который стал к нему примазываться в ресторане "Москва".
Это была удивительная исповедь со слезами на глазах.
Потом приехал отец. Надо было спасать ситуацию. Конечно, начальство над дядей Борей поизмывалось вдосталь, но с роли снять не смогло. Это был первый советский широкоэкранный фильм, три четверти картины уже было сделано.
После того случая отношения у отца и Бориса Федоровича стали особенно искренними и доверительными. Горько было видеть, как выживали Бориса Федоровича из Союза кинематографистов всякие ловкие люди. Он не вписывался в эту организацию, своего рода чиновничью массовку. Бориса Федоровича интересовали психология творчества, процессы, происходящие в душе художника, учение Павлова.
Однажды на собрании он вышел, огромный, тяжеловесный, и сказал:
- Я как завод, как станок, нужный государству, я простаиваю. Я прошу госзаказ! Я прошу - дайте мне работу!
Но это было воспринято с хихиканьем: выжил из ума. Ерничали чиновники, издевались над ним и в глаза и за глаза. Когда он пришел в президиум в знак протеста в рубашке с коротким рукавом, в президиуме обрадовались: действительно, что-то с головой - не понимает, что нужно в галстуке.
Вершина унижения была уже после смерти отца. Нас с Борисом Федоровичем вызвали на партком, меня-то, собственно, в качестве антуража. А дело было в том, что Борис Федорович отказался платить членские взносы.
- Я не знаю, куда они идут. Поборы, всю жизнь поборы. Со всех заработков. Пусть скажут, куда они идут.
Вопрос был серьезный. И Борис Федорович первый поднял его: а куда, действительно, идут наши взносы? Почему нас обирают со всех видов заработка? Получаешь зарплату за полугодие, а три четверти снято...
Помню, очень обтекаемый, скользкий человечек, секретарь нашей парторганизации Юхтин, исполняя волю чиновников, вызвал Бориса Федоровича "на ковер". И вот сидят какие-то бесцветные, жалкие люди, среди них и директор нашего театра, и Геннадий Гаврилович, который имеет какую-то властишку и может тыкать этого человека, унижать, обижать. И вот стоит перед ними эта огромная легендарная фигура, по лицу пот катится градом, как то было в фильме "Большая жизнь". Только это уже старый человек, больной. Вызов, видимо, так ошеломил и разволновал его, что в спешке он надел разные носки. А человечек канцелярским занудным голосом тянет:
- Борис Федорович, вот я вам указываю: вы не платите взносы, пункт номер один устава нарушаете, будем делать оргвыводы...- И так далее, и так далее...
Единственное, что Борис Федорович сказал ему:
- Ну, воспитывай меня, б..., воспитывай.
В результате нас вывели из партбюро. Я был там как председатель месткома, это было обязательно - всем известен руководящий треугольник. Так что вывели меня вопреки законам логики. Я не переживал. Вывели и Бориса Федоровича. Это было за год до его смерти.
И вот мы сидим в коридорчике, и он говорит мне горькие слова:
- Ну, что-о... Ты молодой. Переживешь... А я вот сдохну... Вот они меня выгнали, а глава Болгарской республики меня, как национального героя, с женой приглашает к себе, в свою резиденцию, в Болгарию, отдохнуть. За что же меня так здесь, в своем доме обижают?!
Здоровье дяди Бори ухудшалось, обострились болезни, и через год его не стало. Он умер раньше своей жены, которая тоже серьезно болела. Борис Федорович трогательно ухаживал за ней. Почти полвека прожили они душа в душу. И познакомились романтично. Кинорежиссер Станислав Говорухин в очерке об Андрееве "Тайна Б. Ф." воспроизводит рассказ актера: "Едем мы с Петькой Алейниковым в троллейбусе. Не помню уж, о чем зашел спор, только он мне говорит: "Ну кто за тебя, лаптя деревенского, пойдет? Посмотри на себя..." А я ему: "Вот назло тебе женюсь. Завтра же женюсь".- "Это на ком же?" - "А вот первая девушка, которая войдет в троллейбус, будет моей женой". Остановка. Входит компания - ребята и девушки, все с коньками. Одна мне приглянулась - чернобровая, кровь с молоком... Кое-как познакомились, навязался провожать. А отец у нее оказался комиссар. Комиссар милиции! Как узнал об этом: "Кто? Андреев? Этот пропойца? Да никогда в жизни!""
И вот долгая счастливая жизнь...
Перед смертью дяди Бори мы встретились, я пришел к нему домой.