— И-о-хо-хо! — крикнул он гортанно, извлек из травы какой-то предмет, подбросил его и ловко поймал на лету, после чего еще раз огляделся и пошел, пошел прямо на матросскую цепь. Пулемет, замолчавший было на перезарядку, затарахтел что было мочи, но человек маршировал затылком к нему, не оглядываясь, точно имел бронированный затылок.
Матросы по-прежнему молчали, в упор рассматривая незнакомца. Был он долговяз, но не сутул, одет легко, вроде бы во френч, в движениях точен и свободен. Он как бы примеривался прыгнуть в окоп, но, может быть, рассчитывал и повернуть, а возможно, мог запросто раствориться в воздухе, рассосаться. Предполагать можно было всякое, но в последнем случае все стало бы на свои места — видение, и точка!
— «Летучий Голландец», мать честная! — хрипло сказал комендор Афанасий и перекрестился.
— Интеллигент, так его растак, — пробормотал Чиж, не отрывая глаз от видения, а руки́ от маузера, и тоже перекрестился. Незнакомец замер прямо напротив Федьки и внимательным взглядом пугал матроса.
— Давай сюда, браток, — осмелев, предложил Федька, подвинулся, и видение одним легким прыжком оказалось в окопе. Тогда матросы, кто стоял ближе, бросились к перебежчику, чтобы увидеть его в окопе лично.
— Большевики? — холодно спросил неизвестный, бесцеремонным взглядом ощупывая людей, точно пришел сюда вербовать самых дюжих и выносливых.
— Большевики, кадеты, сам кто таков? — дерзко крикнул со своего места Петька Конев. — Докладывай!
— Не из тех, не из тех, если быть точным, — корректно ответил пришелец.
— Цыпленок жареный, значит! — раскаляясь, жарко выдохнул Конев.
— Задний ход, мясорубка тульская, — властно осадил комендор Афанасий. — Не у попа на исповеди.
— Гражданин, — строго спросил комендор перебежчика. — С какими делами прибыли?
— Требуется отряд красных. — И всех резанул неуместный глагол «требуется», как из газетного объявления. — Судя по всему, он окружен, а мне такой и нужен.
— Судя по всему? — комендор значительно выгнул бровь и оглянулся в темноту на товарищей. — Это так, граждане военные моряки?
В цепи молчали.
— А что собирали в траве?
— Прибор искал. Уронил здесь прибор.
Шестым чувством комендор понял, что лучше уж не трогать ему этого прибора, прекратить опрос.
— Вот что, — посомневавшись, сказал он, — Чиж, проводи-ка задержанного в штаб. Доложи.
И двое, балтийский матрос Федор Чиж, другой — совершенно подозрительный человек, растворились в темноте, завершив тем странную сцену. И тогда по окопам зацвели махорочные огоньки, зашумел разговор.
— Вот как на войне бывает, — говорил комендор Афанасий. — Одному и осколка довольно, другому и кинжальный огонь нипочем. Субординация господа бога!
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Ночь полегла всей своей погожей, легкой тяжестью на землю. Она опустилась с вязкими ароматами, незябкой поначалу прохладой, выпустила над горизонтом серп месяца, чтобы замедлить биение сердца человеческого, дать покой живому.
Действие ночи не проникло, однако, внутрь командирского блиндажа, хоть и защищал его всего один скорый накат. В клубах едкого дыма махорки, под чадной керосиновой лампой командный состав, видно, уже не первый час колдовал над картой, глотая горячий чай без сахара.
— В ночной бой они не пойдут, — назидательно, будто обращаясь к непосредственному противнику, говорил командир полка, латыш Оамер. — Потерь больше. Выгоднее с утра.
Он хлебнул кипятка и твердо посмотрел на комиссара, потом на заместителя, желая, чтобы ему начали возражать. Но возражений не было, а комиссар Струмилин даже улыбнулся ему углом рта.
— Даешь полярную ночь, — прохрипел он сорванным голосом. — Ночь тиха, ночь тепла…
Он улыбнулся другим углом рта, но тут закашлялся, и лицо его мгновенно осунулось, поблекло.
— О ночном бое можно только мечтать, — сказал он, откашлявшись. — Предлагаю мечтать на улице, чудесный воздух там…
Тут хлопнула дверь, и под лампой встал матрос Федор Чиж.
— «Языка» привел, — сказал он шепотом, чтобы слышали только свои, и взглядом указал на дверь, и еще дальше, за нее. — Перебежчика. За дверью оставил, на улице, в кустах.
Лицо матроса дышало загадочностью, энтузиазмом, и не сам факт пленения «языка», от которого теперь уже проку ждать не приходилось, а именно эта жизненная энергия, скопившаяся на лице конвойного, пошевелила души командного состава.
— В кустах оставил? — удивился командир.
— Не убежит, — спешно заверил Чиж, прислонил винтовку к столу, а сам сел на скамейку рядом со стаканом чаю.
— Свой человек. Идейный.
Командир, заместитель с сомнением посмотрели друг на друга, а потом вместе уставились на матроса.
— Ты, братишка… — начал было заместитель, но тут в дверь осторожно постучали, и негромкий голос сказал из-за двери:
— Можно войти?
И с этими словами идейный перебежчик собственной персоной объявился в командирском блиндаже.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
