«Каждую песню надо оправдать жизнью. Каждую песню надо обязательно прожить», — таково творческое кредо Башлачева [28, с. 192], заявленное им в одном из интервью. Для Башлачева песня и поступок тождественны: «Все мои песни, поступки направлены на то, чтоб удерживать свет, и они с каждым днем должны быть все более сильными, чтобы его удерживать» [там же, с. 209]. Концепция дара слова как участи, прозрения и страшной ответственности отражена поэтом в единственном из уцелевших произведений позднего периода творчества (в период с сентября 1986 года до самоубийства 17 февраля 1988 года Башлачев практически ничего не пишет и уничтожает свои последние записи):
Характерное для рок-поэзии отождествление жизни и творчества у Башлачева находит свое разрешение:
В этом отождествлении песни и жизни заключена судьба рок-поэта, событие сбывания:
В творчестве Башлачева можно выделить несколько центральных тематических и смысловых «узлов», которые позволяют представить все его творческое наследие в качестве развернутой парадигмы
Осознание проклятия одаренности владеть поэтическим словом связано с добровольной самоизвольной жертвой, с т.н. «христологией», которая у Башлачева, помимо прочих мотивов, отражена в мотиве
Для произведений Башлачева характерно осознанное духовное нагнетание экзистенциального плана, колоссальное внутреннее напряжение. В этом плане вовсе не случаен тот факт, что «Меккой русского рока» стал Санкт-Петербург — город, который выжимает из Психеи все самое сокровенное, позволяя человеку понять, чего он действительно стоит; город, где слиты хаос и космос: призрачность, ирреальность и предельная видимость, ясность, откровение. «В Москве, может быть, и можно жить, а в Ленинграде
С Ленинградом связано продолжение традиции не только петербургского текста в произведениях Башлачева, но и традиции мифологемы смерти поэта55. Многими исследователями отмечается сложное взаимодействие между поэтическими системами Башлачева и Пушкина не только в художественном аспекте, но и в аспекте персонального мифа [см.:216—222]: у Пушкина Другим является Бог («бытие отвечает поэту и направляет его»), лирический же герой Башлачева «безответно взывает к уже потерянному, умершему Богу». Можно сказать, что «трагедия Пушкина катарсична, так как функционирует в информационной системе „Я — Другой“, в конечном счете, воздействует на еще не завершенный мир, творит его», лирическому же герою Башлачева остается «только страдание в уже завершенном мире, лишенном динамики и — поэтому — возможностей развития и просветления» с попыткой «новой этизации бытия» [220, с. 86].
