Рок-поэтика полностью

С вышеприведенным текстом можно сопоставить также «Рижсккую» («А ты кидай свои слова в мою прорубь <…> Свой горох кидай горстями в мои стены») и стихотворение «Чужой дом», где ад представлен как, с одной стороны, лишение имени, невозможность собственной речи, отсутствие собственного голоса, а, с другой стороны, как зависимость от враждебного существа, говорящего на непонятном языке:

Иными словами, ад — это непонимание и ненужность речи.

Принятие молчания осмысливается как приобщение к качественно иному бытию по формуле: молчание=смерть, другая реальность, где вербальность принципиально отсутствует («я в краю, где молчат» («Ад-край»); где нет «ни стихов, ни слов» («На дворе трава, на траве дрова»); где остановлены «часы и слова» («Чужой дом»)). Молчание предстает в произведениях Янки либо как добровольный отказ от говорения («Отдыхай, я молчу» («Ад-край»), «Кто молчит, те и знают какой-то ответ» («Мало слов для стихов»), «Сжатые рты — время, вперед» («Стаи летят»)), «Молчащий миллион немыслимых фамилий» («Я голову несу на пять корявых кольев»), либо как насильственная немота («Разорвали нову юбку да заткнули ею рот» («Гори-гори ясно!»), «Раздерите нам рот до ушей, замотав красной тряпкой глаза» («Порешите нас твердой рукой»), «В поту пытаясь встать, чтоб испытать потомков // Положено молчать, скользя, ползя Нельзя» («Я голову несу на пять корявых кольев») и др.). Разрешение проблемы слова в творчестве Янки осуществляется на уровне поэтики в обращении к «чужому слову» и в интертекстуальности, в обращении к темам юродства и смерти, которые представляют соответственно феномены смеха (=безумие) и молчания (=смерть).

Особенности христологии

В отличие от А. Башлачева, Янка не актуализирует перевод христианского мифа в миф собственной жизни, не уподобляет себя Христу, не создает персональный поэтический миф. Ее лирический герой ни разу не вступает в прямой диалог со Всевышним, занимая, скорее, позицию наблюдателя, визионера, который констатирует как факт Богооставленности («Ждем с небес перемен — // Видим петли взамен // Он придет, принесет, Он утешит, спасет // Он поймет, Он простит, ото всех защитит // По заслугам воздаст да за трешку продаст» («Ждем с небес перемен»)), так и безверия («Люди забыли бога, люди плечами жали» («Нарисовали икону — и под дождем забыли»)).

В понимании Дягилевой утрата веры и отсутствие поиска Бога оборачивается не только вселенским апокалипсисом и имморализмом как нарушением гармоничного уклада жизни, но — что более страшно по своей сути — совершенным внутренним опустошением и «обесчеловечиванием». Потеря веры страшна нарушением и исчезновением самого главного — общения и диалога как с другими людьми, так и с Богом. По сути, речь идет об абсолютизации и всевластии того, что Бубер обозначил как сферу «Оно», Левинас назвал «Тотальностью», Бахтин — «роковым теоретизмом»:

Безличный мир «оно» как источник объективизма, по Дягилевой, господствует в сфере массмедиа (ср. с нежеланием Янки давать интервью). Этот мир отучает человека мыслить и чувствовать, что наиболее ярко показано в ее произведении «Холодильник» (Сказка-картинка) [29, с. 172].

Попытка противостоять засилью «оно» возможна только как выход за пределы строго ограниченного пространства и времени окружающей системы ценой жизни или душевного здоровья. Поэтому и слово трансформируется или в смех (=юродство) или молчание (=смерть). Иными словами, противостояние возможно только в таких формах как сумасшествие, сон или смерть.

Сумасшествие — одна из основных тем произведений Янки — выступает в качестве характеристики и привычного качества окружающей действительности: «От большого ума — лишь сума да тюрьма»; «В безвременном доме за разумом грохнула дверь»; «А чувака жалко — он жрет мепробамат».

Примечательно, что Дягилева использует желтый цвет как традиционный со времен Ф. М. Достоевского признак сумасшедших домов: «Расселите нас в желтых домах»; «Желтый мир, которого все больше». Сумасшествие — это также возможность обжить враждебное пространство или выйти за его пределы.