Специфика диалога с Высшим Собеседником (Ты) у Кинчева проявляется в следующем. Так, его лирический герой, подобно герою Дягилевой, сопоставляет себя не с самим Христом, а, скорее, с наблюдателем, визионером, на что прямо указывается в текстах песен: «Полупаук, полулебедь, я шагнул в ночь, // Чтобы сложить костер в честь Лысой горы» («Танцевать»); «К несчастью, я слаб, как был слаб очевидец // Событий на Лысой горе» («Мое поколение»).
Христология, соотношение своей судьбы с участью Мессии, в текстах выражена матово, неярко: в мотивах жертвенного колоса (зерна) («Туда, где ждут снять урожай, // Я ухожу, не провожай» («Плач»)), сгоревшей звезды («По земле песней лететь от окна к окну // И упасть черной звездой к твоим ногам» («Пасынок звезд»), правдоискателя («В боях за правду и за любовь слетит моя голова») и т. п.
Она также нередко приобретает характер не личного, а общего жребия, участи:
иногда это выражено с помощью мотива причастия:
Обращение к Высшему Собеседнику носит характер исповедальности и покаяния. Кинчев сам себя называет «младшим братом Иисуса Христа» или его учеником (»«Кто ваш учитель», — спросили Кинчева в одной из записок. «У меня только один Учитель — Господь Иисус Христос. Никаких других учителей у православных людей нет и не может быть» [255]) и утверждает непосредственную связь ремесла рок-поэта с высшим назначением и спасительным характером евангельского Слова: «Слово хочется донести, которое через меня идет. Христос слово понес, так вот его несут и несут все после него» [251, с. 32].
Заявив о себе в качестве «мистика» и «язычника», начиная с 1992 г.70, Кинчев постепенно начинает сопрягать творчество «Алисы» с нормами и правилами православной христианской морали71. Тематика песен приобретает характер недогматической религиозности (альбомы позднего периода: «Солнцеворот», «Сейчас позднее, чем ты думаешь», «Изгой», «На пороге неба»)72. Типичное для ранней «Алисы» двоеверие — замена христианской Троицы пантеоном языческих богов, их эманациями или персонажами праславянской мифологии (Огонь и Солнце, Земля, Ветер); присутствие языческих и христианских мотивов в рамках одного произведения и т. п. — в зрелый и поздний период творчества сменяется ориентацией на православное восприятие мира. В т.н. «доправославный» период творчества (до 2003 г.) в произведениях «Алисы» прямые обращения к Богу чрезвычайно редки и носят исповедальный характер: «Вот он я, посмотри, Господи, // И ересь моя вся со мной» («Сумерки»), «Сохрани и спаси!» («Странные скачки»), «Я поднимаю глаза, я смотрю наверх. // Моя песня — раненый стерх» («Стерх»).
Примечательно, что наибольшее количество явных и скрытых цитат приходится на «исповедальный» кинчевский текст «Сумерки»: он содержит аллюзии и цитаты из произведений Высоцкого, Гребенщикова, Есенина, Маяковского: «Думы мои, сумерки, // Думы, пролет окна. // Душу мою, мутную, вылакали почти до дна… // Купола в России кроют корытами, // Чтобы реже вспоминалось о Нем» (ср.: «„Время колокольчиков“ Башлачева и „Сумерки“ Кинчева — есть не что иное, как парафраз произведения Владимира Высоцкого „Купола“» [254]), где главная тема — взаимоотношения с Высшим Собеседником).
