– Я спустился и увидел, как отец бьет маму по лицу. Я никогда раньше не видел, чтобы он ее бил, и… – он поглядел на меня. – Биби, она же крошечная. В ней и полутора метров нет. А отец – чертов злобный огромный немец. Не знаю. Во мне… что-то взорвалось. Я прыгнул на него, и мы начали буквально драться там, на полу, и чуть не поубивали друг друга, пока не приехала полиция и нас не растащили.
– О, господи, м-м-милый. Мне так ж-жаль, – я даже не заметила, что начала стучать зубами.
Ганс обхватил меня за плечи и свободной рукой выкатил тележку из мясного холодильника.
– Нет, ничего. Для мамы это стало последней каплей. Она дала ему провести ночь в каталажке и сказала, что он не сможет вернуться домой, пока не прекратит пить. Он все равно козел, и они с мамой часто ругаются, но все равно все стало гораздо лучше, чем было.
– Так вот почему ты сделал эти тату?
– Ага, – сказал Ганс, останавливаясь, чтобы взять пару десятков коричных «хрустиков» с полки с хлопьями. – У меня всегда была повышенная тревожность. В школе я вечно все забывал и путал, потому что у меня СДВГ, а потом я боялся, что сделает отец, когда узнает про мои отметки. Я даже риталин не мог принимать, потому что от него тревожность только увеличивалась. Единственное, что помогло мне справиться со страхами, когда я был маленьким, это кино, так что, как только мне исполнилось восемнадцать, я пошел в тату-салон «Терминус» и начал делать это тату, – он улыбнулся и поглядел на свою руку, – чтобы эти ребята всегда были со мной, куда бы я ни пошел… Может, это звучит безумно, но это, типа, меня исцелило. У меня уже больше года не было панических атак.
Я хотела кивнуть, подытожить и оценить, но не смогла. Я, на хрен, даже дышать не могла. Это у меня вот-вот могла начаться паническая атака, и все из-за трех простых слов.
На меня обрушился поток воспоминаний. И все – про Рыцаря. Все – про боль. Его тату-кресло, где он трахал меня, делал мне пирсинг и тату, поил меня, спал со мной. Как оно выглядело, опрокинутое, с выдранной начинкой, когда Рыцарь изрезал его в клочья своим выкидным ножом в припадке посттравматического психоза. Пожарная лестница, на которой Рыцарь признался мне в любви – и с которой столкнул меня несколько месяцев спустя. Обои в туалете, разрисованные сисястыми голыми дьяволицами, из-за которых я вечно чувствовала себя неполноценной, пока писала или блевала, выпив лишнего на пустой желудок.
– Стоп, – я щелкнула пальцами и поморгала.
Ганс замер возле тележки и уставился на меня, держа в руке коробку кексов.
– Малыш, ты в порядке?
Я повернулась к нему, тяжело дыша и прислушиваясь к стуку пульса у себя в ушах. Я хотела рассказать Гансу, что со мной. Что я знаю, как это – любить того, кто нездоров и агрессивен. Кого-то, кто никогда не сможет стать таким, как ты хочешь, даже в свой самый лучший день. Но я не могла найти слов.
Ганс бросил коробку в тележку и, наклонившись, заглянул мне в глаза. Между бровями у него появилась глубокая складка, серо-голубые глаза всматривались в меня.
– Детка, поговори со мной.
Я хотела. Я хотела разделить с кем-нибудь свою травму так же легко, как Ганс только что разделил со мной свою. У меня было столько боли, которую я даже никогда не называла вслух, потому что всегда старалась защитить Рыцаря. Я боялась, что люди не поймут этого, подумают, что он был просто еще одним агрессивным придурком.
Едва я раскрыла рот, чтобы сказать хоть что-то, в моих ушах зазвучал девичий голос. Голос счастливой девушки. Девушки, которая знала дурацкое прозвище моего парня.
– О, господи! Боже мой! ГДЧ? Это ты?
Обернувшись, мы обнаружили грудастую брюнетку в красной коротенькой маечке и свободных джинсах, которая проталкивалась к нам с продуктовой корзинкой в руках. Она напомнила мне Красную Шапочку, блуждающую в лесу.
Только гораздо страшнее.
– Боже мой, это
– Черт! – воскликнул Ганс, и в его глазах зажглась искра узнавания. – Да ты же в прошлый раз была на сцене в поцелуйном соревновании!
– Каждый месяц! Но Трип пока еще не выбрал меня, – надулась она. И тут ее взгляд упал на меня. – О боже! Я тебя помню! Ты та девушка, что всем показала!
Я улыбнулась сквозь стиснутые зубы.
– Ну да. Это я.
– Ты просто потрясная! – Красная Шапочка воздела ладонь в воздух.
Стараясь не закатывать глаза, я без энтузиазма хлопнула своей ладошкой по ее ладони.
Снова обернувшись к моему парню, Красная Шапочка сказала:
– А что ты тут делаешь? Ты где-то тут живешь? О боже! Мы соседи?
