^ Как это можно сделать? - удивился маршал. - Насколько я понимаю, то, как мы живем, исправить можно, а то, как мы жили, - это уже достояние истории.
- Вы меня не так поняли, - сказал Пономарев после небольшой паузы. - Речь идет о том, что мы хотим развенчать сталинщину. - Он поднялся, заходил по кабинету и, не глядя на хозяина, будто убеждая самого себя, а не собеседника, за* ученно говорил то, что, видимо, повторял за последние месяцы десятки раз. - Сталин принес много вреда нашему народу. Вы об этом знаете не хуже меня. Я хочу остановиться лишь на одном вопросе, который касается и вас. Мы не можем забыть, что за несколько лет до войны с самым коварным врагом было уничтожено ядро командного состава Красной Армии. - Пономарев начал приводить цифры. - По нашим данным, было репрессировано: из пяти маршалов три, из двух комиссаров первого ранга два, из двенадцати командиров второго ранга двенадцать, из шести флагманов флота первого ранга шесть. Можно еще перечислять. - Пономарев остановился напротив Рокоссовского, ко'торый стоял у окна и, выпуская в форточку дым, курил. - Общее число репрессированных не поддается учету. Взять только корпусных командиров: перед войной их было двадцать восемь, а осталось в живых только три, в их числе и вы.
Рокоссовский с интересом наблюдал за Пономаревым и прикидывал: что ему от меня надо?
Пономарев сел на стул, отпил несколько глотков чаю, вытер платком усы.
- Есть ли в истории такой пример, чтобы в результате поражения были такие огромные потери высшего командного состава?
- Пожалуй, нет, - ответил Рокоссовский и сел застоя.
- Вот видите, что натворил диктатор в мирное время! - воскликнул Пономарев. - И это только одна сторона деятельности тирана.
«Зачем он мне говорит прописные истины», - подумал маршал. Его так и подмывало спросить: чем я могу быть вам полезен?
Вероятно, душевное состояние маршала отражалось у него на лице.
Поэтому Пономарев, уловив это, сказал:
- Зачем я вам все это говорю?
- Хотелось бы знать, - улыбнулся Рокоссовский.
- В нашей пропагандистской разоблачительной работе не хватает ярких выступлений в печати видных военачальников, подвергшихся репрессиям, - продолжал Пономарев. - Их живое слово, рассказ о том, что они испытали сами в те страшные годы, явились бы весомым подтверждением правоты нынешнего курса. '
- Вы так считаете? - в глазах Рокоссовского появился озорной огонек.
- Никита Сергеевич Хрущев принадлежит к тем, кто считает вас одним из умных и талантливых полководцев нашей страны.
- Борис Александрович, - сказал Рокоссовский с досадой в голосе. - Извините, но мне не совсем приятно то, что вы говорите. Мне претит панегирический тон разговора. Я вас понял, но писать ничего не буду.
- Но это же просьба самого Генерального секретаря ЦК КПСС! - с возмущением в голосе произнес Пономарев. Он достал платок и вытер с лица пот.
- Вы сами культ личности создавали, сами его и расхлебывайте.
- Как это сами?
~ Мне довелось присутствовать на чрезвычайном съезде Советов Российской Федерации в 1937 году, и я был свидетелем, как заискивающе рукоплескал Сталину Никита Сергеевич Хрущев. Он один из всех членов президиума в угаре подхалимажа изволил даже приседать. - Он вышел из-за стола и остановился посередине кабинета. — Не кажется ли вам, Борис Александрович, что вы удобряете почву для нового культа личности?
- Константин Константинович, о чем вы говорите?
- Вы меня прекрасно понимаете!
Пономарев подошел к открытой форточке, Рокоссовский, заложив руки за спину, прошелся по кабинету.
- Жаль, что вы отказались выступить со статьей в «Правде», - нарушил молчание Пономарев.
- Борис Александрович! Я - солдат! - произнес Рокоссовский, остановившись. - Сталин во время войны был Главнокомандующим. Под его руководством мы одержали Великую Победу. Командующие фронтами, я сужу по себе, не боялись перед ним отстаивать свою точку зрения. И надо отдать должное Сталину: когда он убеждался, что не прав, то менял свое мнение в пользу дела. По моему разумению, он был дальновидным стратегом. И если бы я сегодня, после его смерти, выступил против своего Верховного Главнокомандующего, я бы перестал себя уважать.
- Странная позиция, - произнес Пономарев. - Вот уж никогда не думал, что вы будете против разоблачения культа личности.
- Вы ошибаетесь. - Рокоссовский поднял взгляд на Пономарева. - Вы, политики, должны принять такие законы и создать такие социально-политические условия, чтобы страной управ-ляли личности, призванные народом. - Он подошел к серванту, взял бутылку коньяка, коробку конфет, наполнил рюмки. - Надеюсь, вы меня поймете.
- Что делать, - проговорил Пономарев, поднимая рюмку. — Пусть этот разговор останется между нами. Хрущеву я сумею объяснить, почему вы отказались принять его предложение.
- Хорошо, хранить военную тайну я умею.
2
