Из тех далеких времен Роберт помнил, что раньше в «Колесе» всегда оставался дежурить слесарь. В тишине и покое он возился с автомобилями, требующими срочного ремонта, а заодно исполнял обязанности сторожа.
Часто по вечерам в «Колесе» находился и сам хозяин, сидел в кабинете наверху, выпивал и наблюдал со второго этажа через смотровое стекло за работой слесаря. Роберт надеялся, что ничего с тех пор не изменилось (здесь, в Леногорске вообще мало что менялось).
Он дернул за ручку входной двери, ведущей в основной цех. Та была заперта. Роберт громко и напористо принялся колотить в ворота, помогая себе ногой. Через несколько минут в цеху послышались шаркающие шаги. Замок щелкнул, и дверь распахнулась. На пороге возник седой мужчина в растянутом свитере и надетой поверх него синей робе, испачканной маслом и солидолом.
– Чего стучишь? – проворчал он, оглядывая Роберта и хмурясь.
– Мне нужен Сергей Дмитриевич.
– На улице ночь-полночь, нету Сергея Дмитриевича. Завтра приходи.
Слесарь потянул дверь на себя, но Роберт рывком ее распахнул, потеснил слесаря и вошел в ремонтный цех.
– Дядя! – позвал он, с интересом разглядывая обстановку «Колеса». – Приехал твой любимый племянник! Спускайся, поздоровайся!
– Совсем уже?! Чего орешь? – заволновался слесарь. Его тревожный взгляд метался с лица Роберта на широкое стекло кабинета наверху и обратно. – Нет его! Нету!
– Дядя! – не унимался Роберт, а у самого внутри екало при одном воспоминании о родственнике. – Дядюшка-а-а!
Он огляделся. В полумраке цеха стояли три иномарки. Одна – на смотровой яме, другая задрана на подъемнике, еще одна пребывала в полуразобранном виде, без колес, с проржавевшим кузовом, явно растасканная на запчасти.
– А чей это «Стид»? – Роберт указал подбородком на мотоцикл у стены. Тюнингованная «Хонда» лоснилась в свете переносных ламп, манила начищенным хромом. – Неужели дядюшкин? Я посмотрю?
Слесарь в растерянности открыл рот. И пока Роберт, прильнув к мотоциклу, ласкал ладонями изгибы руля и сиденье (а заодно проверял, есть ли топливо и ключи), мужчина понесся по узкой лестнице наверх, в кабинет начальства.
Значит, дядька все же тут, догадался Роберт. Наверняка спит в замызганном кожаном кресле в углу кабинета, а рядом, на заляпанном пальцами стекле журнального столика, возвышается опустошенная бутылка «Джек Дениелс».
Второй этаж оглушил возмущенный рык, и заспанный дядя вывалился из кабинета на площадку, загремев по рифленому металлу ботинками.
– А ну, р-руки убр-рал! – гаркнул он сверху.
И как только Роберт это услышал, на него обрушилось детство.
Его жалкое детство.
Он словно уменьшился под звуками до боли знакомого рычанья и ощутил себя молчаливым худосочным пацаном в очках-биноклях в черной оправе. Он снова огорчил дядю, снова сделал что-то не так и должен быть наказан. Голос дядьки щелкнул его по рукам, как пастуший бич.
Роберт отшатнулся от мотоцикла, губы растянулись, готовые пробормотать привычное и заикающееся «и-извините», но он заставил себя смолчать.
Он взрослый. Ему двадцать один, а не одиннадцать!
Но Роберт не мог поднять головы и взглянуть дяде в глаза. Он стоял посреди цеха, опустив широкие плечи, натренированные и сильные, но не производящие на обидчика впечатления.
Дядя в это время тяжело спускался по ступеням.
– Явился, значит, мелкий паскудник, – бубнил он зло. – Явился и сразу кинулся лапать мое имущество. Нет, сначала дядьку обнять, спросить, как у него здоровье, а ты, значит, сразу ломиться в двери и орать. Вырос в такого дылду, а мозгов не прибавилось. А-а?
С каждым словом Роберта словно прижимало к бетонному полу цеха, а после «а-а?» ему захотелось прикрыть затылок и зажмуриться.
– Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… – зашептал он.
– Чего бормочешь? – с раздражением спросил родственник. – А ну, иди-ка сюда, размазня. Обнимемся.
«Господи, сейчас взметнется рука, и он меня ударит… Что подставить? Что подставить? Пятьдесят шесть, пятьдесят пять, пятьдесят четыре…»
Роберт медленно обернулся.
Спустившись с лестницы, к нему шел человек, лишь отдаленно напоминающий дядю. За десять лет он обрюзг, постарел. Залысины превратились в широкую плешину, обрамленную седоватыми редкими волосами, одутловатое лицо переходило в толстую шею, живот натягивал рубашку, выпирал из-под дорогого пиджака, застегнутого на верхнюю пуговицу, и визуально укорачивал и без того короткие ноги.
За девять лет дядя прибавил в весе килограммов пятнадцать, а в возрасте – лет двадцать. Злости и знаний отборного мата в нем наверняка тоже прибавилось. Роберт ощутил жалость к постаревшему дядьке, но лишь на мгновение.
Жалость сменилась новой волной страха.
«Вот сейчас… сейчас он замахнется… и опять будет больно, унизительно больно. Пятьдесят три, пятьдесят два, пятьдесят один, пятьдесят, сорок девять…»
Дядя распростер объятия, обдавая племянника ядреным перегаром и сладко-мускусным запахом одеколона. Заключил Роберта в тиски объятий. Ростом он был на голову ниже, поэтому забормотал Роберту в шею:
– Какой ты стал большой… Качаешься, что ли? А, племянник? А-а?
