Илья молчал. Что было говорить?
– Ладно, бог с тобой. – Катерина вдруг прыснула. – Коль уж так вышло – знать, судьба. Мне-то что… Я мужиками не обиженная, у меня таких, как ты, сотня была… И, дай бог, столько же будет. А вот Лизавету Матвеевну, голубушку мою, впрямь жалко. Ты, Илюха, не теряйся, заходи в гости. Я все улажу, комар носа не подточит. Всем скажу, что ко мне цыган бегает, с меня спросу мало… Приходи!
– Идите вы к черту! – зло сказал Илья. Повернулся и, слыша, как за спиной звонко, на весь переулок хохочет бессовестная Катька, зашагал к набережной.
Когда он вошел в домик Макарьевны на Живодерке, уже начинало светать. Всю дорогу Илья думал, что соврать Варьке, но в голову, как назло, не лезло ничего путного. К счастью, в доме все спали: даже Макарьевна, встающая и зимой и летом с третьими петухами, еще выводила носом заливистые трели в своей горнице. Илья сбросил в сенях валенки, осторожно ступая по скрипучим половицам, прокрался в комнату. Застыв на пороге, огляделся, соображая: то ли ложиться рядом с Кузьмой, то ли, чтобы не будить мальчишку, пристроиться на печи, но с нар вдруг поднялись сразу две лохматые головы:
– Илюха…
– Смоляко…
– Ты-то что здесь делаешь? – зашипел Илья, разглядев рядом с Кузьмой Митро. – Дома не спится?
Неожиданно кто-то зашевелился в дальнем углу, и Илья невольно отпрыгнул. С пола смотрел, зевая, Петька Конаков. Рядом приподнялся на локте его брат. С полатей, из-под ситцевой занавески, свесились головы Ефима и Гришки Дмитриевых.
– Ну как? – спросили все хором.
– Да какого лешего?!. – взвился Илья. – Вы чего здесь? Другого места не нашли?!
– Да мы… здесь… того… вот… У твоей Варьки сидели! – Кузьма состроил невинную рожицу. – В карты бились до ночи, потом Варька спать пошла, а мы решили уж не расходиться… Ну как?
– Спи! – коротко приказал Илья.
Митро внимательно взглянул на него. Кивнул на прикрытую дверь в кухню.
– Вино осталось. Поди выпей.
На кухонном столе в самом деле стояла початая бутылка мадеры, и Илья только сейчас понял, чего ему хотелось с самого мига пробуждения. Он приник к горлышку бутылки. И глотал крепкую, обжигающую рот жидкость до тех пор, пока не поперхнулся и струйка мадеры не пролилась на рубаху. Затем он стянул кожух, бросил его на пол, растянулся сверху сам. И заснул в ту же минуту – словно умер.
