— Я был тогда в Испании и не читал швейцарских газет. Я раньше об этой истории ничего не слышал и ничего не читал.
На это профессору ответить было нечем — и нам тоже.
— Одиннадцать часов! — воскликнул наконец директор и поднялся. Мы пожелали друг другу доброй ночи и разошлись по своим комнатам.
Профессор поднимался по лестнице вместе со мной.
— Несколько лет назад, — неожиданно сказал он, остановившись, в одной из газет была напечатана занимательная история: Карлхен приходит домой и рассказывает, как ветер сдул его с колокольни, но он опустился на землю невредимым. Все ломают себе голову, как это могло случиться, пока тетя Рике не находит правильный ответ: Карлхен снова соврал… Занятная история, не правда ли?
— Весьма занятная! — ответил я со смехом. Однако странно — в ту ночь я долго не мог заснуть…
«В одеяниях, словно нагие, но помеченные цветом смерти, восходят они, разделенные на два потока, на площадь, лишь показываясь, будто видения, и, ни слова не говоря, снова нисходят в могилу».
Во время моих одиноких странствований по дорогам Тироля однажды вечером я заблудился. Из-за криво стоявшего указателя на перекрестке я все еще брел среди леса в давно наступившей темноте, хотя, по моим расчетам, должен был достичь конечной цели своего пути еще до захода солнца. Наконец я добрался до какой-то деревни, о существовании которой в этой местности я не догадывался и которая, насколько я помнил, не была нанесена ни на одну из моих карт. Было, вероятно, около одиннадцати часов вечера. Двери всех домов были заперты, окна — темными. Питая надежду устроиться где-нибудь на ночлег, я постучал в одно из окон, в глухом дребезжании которого мне послышалось: «Цинсбум! Цинсбум!» Такой звук издавали маленькие круглые стекла в свинцовой оправе; стекла большего размера, в которые я тоже постучал, отзывались более низким тоном: «Пинцбах! Пинцбах!» Нигде в ответ я не услышал человеческого голоса. Через несколько шагов я натолкнулся на табличку с названием деревни, рядом с которой горела, видимо, единственная во всей округе зажженная лампа. При ее свете мне удалось прочитать: «Община Цинсбум, земский суд Пинцбах». На табличке еще были данные относительно почтового отделения, взимания налогов и так далее, а в конце стояло: «Пожертвования местной общине принимаются в доме номер 666».
После того как я, продолжая стучать в окна, прошел несколько совершенно вымерших улиц — причем один раз со мной случилось досадное происшествие: стекло, в которое я постучал, ожидая услышать обычное «Цинсбум!» или «Пинцбах!», внезапно разбилось, издав в предсмертном вздохе скорбное «Хрумцтрах!», — дорога вывела меня к церкви. Это было большое высокое здание в строгом романском стиле с громоздкими формами, снаружи грубо оштукатуренное; крыша была покрыта шифером, а над ней возвышалась башня с выполненной в виде зубцов верхней частью, на обновленном шпиле которой красовался золотой крест, а на кресте — петух. Как ни странно, двери церкви, покрытые швейнфуртской зеленью, были открыты настежь. Я вошел вовнутрь, натолкнувшись при этом нечаянно на медную кропильницу, которая ответила на это возмущенно-шипящим звуком «Пинцхам!», и осторожно направился по проходу между скамеек к алтарю. Перед алтарем лежало толстое плюшевое покрывало. Кругом стояла абсолютная тишина. Я был настолько уставшим, что тут же улегся на покрывало.
