Я приехала не поздно, но, к моему немалому удивлению, выставка Франсуа Лурье уже не работала, хотя Вероника и упоминала вчера в разговоре, что она продлится два месяца. В кассах ответили, что художник сворачивает экспозицию и покидает столицу. Причину столь спешного отъезда француза назвать мне не могли, отправляли к руководству выставочного зала. И я отправилась к руководству.
— Поймите, я журналистка, специально приехала из подмосковного города, чтобы познакомить читателей нашей газеты с работами мастера, и тут такая незадача, — пыталась я разжалобить администратора, к которому пришла за разъяснениями. — Нельзя ли взять у Франсуа интервью? Если он не может со мной встретиться сам, я могла бы переговорить с Сесиль Лурье.
— С Сесиль Лурье! — передразнил меня толстяк в мятом льняном костюме, которые зимой, должно быть, носят одни лишь представили богемы, к коим дежурный администратор себя и причислял. — Ну, что вы, девушка! Я разыскиваю мадам Лурье с самого утра и не могу ее найти. Как месье Лурье поставил меня в известность о своем отъезде, так и бегаю по галерее в поисках Сесиль.
— И почему же он уезжает? — осведомилась я, с интересом оглядывая завешанные постерами стены. В основном это были рекламные афиши самых разных художественных направлений, начиная от графической миниатюры и заканчивая монументальной скульптурой, в разное время выставлявшиеся в одном из крупнейших выставочных залов Москвы.
— Вы будете смеяться, — всплеснул руками толстяк, — но маэстро не устраивает температурный режим помещений. Всех устраивает, а его нет! Француз считает, что в зале слишком холодно и чересчур повышена влажность. Но вся загвоздка в том, — администратор хитро посмотрел на меня, — что не месье Лурье, а его жена подписывала договор на аренду зала, она же и должна его расторгнуть. Франсуа требует вернуть заплаченные за аренду деньги, но я не могу этого сделать, пока не будет расторгнут договор. Замкнутый круг какой то!
— Финансовыми делами месье Лурье занимается Сесиль? — уточнила я.
— Она богата и бездарна, он беден, но талантлив, что же тут странного? — пожал плечами администратор, уловив нотки недоумения в моем голосе. — Это нормальная ситуация, когда бездарность спонсирует талант. Так что ничем не могу вам помочь, юная леди. Сесиль недосягаема. Так уж и быть, идите в зал, скорее ловите Франсуа и уговаривайте на интервью, только поторапливайтесь, а то месье Лурье уже начал паковать картины, а это верный признак того, что через пару дней его здесь не будет.
Толстяк понизил голос и доверительно сообщил:
— Не сомневаюсь, что скоропалительное бегство французов — отголосок вчерашнего скандала во время открытия выставки. Что то мне подсказывает, что я так и не найду мадам Лурье, ибо она, скорее всего, утренним рейсом уже отбыла в Париж, оставив мужа разбираться с незаконнорожденным сыночком и его чокнутой мамашей. Попробуйте расспросить месье Лурье об этой дамочке, интересно, что он вам расскажет?
Не простившись, я вышла из каморки сплетника и отправилась бродить по анфиладе залов в поисках героя Марьяниного романа. Вдоль стен стояли большие картонные коробки, валялись пенопластовые вкладыши, высились рулоны упаковочной бумаги — в общем, царили признаки скорого отъезда. Француз отыскался между рядами ящиков с картинами, которые снимала и укладывала парочка неповоротливых рабочих. Друг моего детства руководил неслаженными действиями работяг, покрикивая на них по русски. Увидев его красивое смуглое лицо и тонкие гангстерские усики, с которыми Лурье не расстался, даже заметно постарев, я тут же вспомнила веселые поездки в Диснейленд, обеды в уютных ресторанчиках, походы в кино, где Франсуа в темноте держал маму за руку, иногда украдкой целуя ее в висок, а я делала вид, что ничего не замечаю. Свалившееся на нее счастье Марьяна приписывала брегету, ибо познакомилась с французом буквально на следующий же день после того, как получила часы в дар. Я вспомнила детство, и у меня непроизвольно вырвалось по французски:
— Привет, Франсуа! Вы меня помните? Я Женя!
Лурье обернулся на голос и глянул на меня рассеянным взглядом. На лбу его, покрытом тропическим загаром, красовалась внушительная ссадина, под глазом набух синяк, должно быть, поставленный рукой Марьяны.
— Женя? Какая Женя? — спросил он по французски, досадливо морщась и проверяя кое как стянутую скотчем коробку.
— Я дочь Марьяны Колесниковой, — сообщила я.
Он очень испугался, я видела это совершенно точно. Оставив коробку в покое, художник впился бегающими глазами мне в лицо, стараясь прочитать на нем, зачем я пожаловала.
— Что вам от меня нужно? — спросил он дрогнувшим голосом, и смуглый лоб его покрылся испариной.
— Ничего, — ответила я, кусая губы, чтобы не разреветься. — Маму убили этой ночью, и я пришла об этом рассказать.
— Если ваша семейка таким образом пытается заставить меня забрать ее ребенка, — пронзительно закричал француз, вынудив рабочих удивленно переглянуться, — то знайте — ничего у вас не выйдет! Это не мой сын, я не признаю его ни при каких обстоятельствах!
