Его дворяне сочли, что граф повел себя слишком снисходительно в отношении дерзости Нормандца; леди же Матильда лечила синяки и не произносила ни слова; сам граф Болдуин писал герцогу в Руан осторожные письма и подолгу размышлял над ними, прежде чем отправить. Он счел справедливым сказать дочери жесткие слова о том, что, как женщина, она погибла. Матильда в ответ только опустила подбородок на руки и без видимой тревоги посмотрела на отца.
— Дочь моя, — волновался отец. — Кто из принцев решится взять в жены ту, которую отлупил Нормандец? Клянусь всеми святыми, мне кажется, тебе будет лучше в монастыре.
— А кто из принцев осмелится протянуть руку той, которой домогается Нормандец? — ответила дочь.
— Ты ошибаешься, девочка. Нормандец от тебя отказался.
— Нет, он не успокоится, пока я не буду лежать в его постели.
— Это пустой разговор, — нахмурился граф, решив оставить все как есть.
В Руане считали, что герцог окончательно отказался от мысли жениться на фламандке, но он Ланфранка из Рима не отзывал. Архиепископ Можер в изобилии поедая сладости, проводил долгие часы в размышлениях над непростой ситуацией, он даже пытался известить своего брата, графа Аркуэ, который, охраняемый гарнизоном герцога, являлся теперь по существу пленником в собственном продуваемом ветрами замке. Можер не был уверен в том, что знает, какие мысли на уме Вильгельма, однако боялся его напористой целеустремленности.
По возвращении домой Нормандец доверительно сказал Раулю:
— Она все равно будет моей, но, клянусь глазами Господа, никогда не найдет во мне и капли нежности!
— С таким настроением, — резко ответил Рауль, — мне кажется, лучше поискать невесту, которую бы вы могли полюбить, забыв леди Матильду.
— Но я поклялся обладать ею, а не другой женщиной. Она все равно моя — для любви или для ненависти.
— Трудно завоевать такую женщину, сир, — только и сказал на это Рауль.
— Верь в меня, я ее завоюю, — ответил герцог.
И прошло много дней, но он больше ни словом не обмолвился о Матильде. Мысли герцога были заняты другими делами, и после возвращения в Руан вопрос о женитьбе был отставлен на задний план. До конца года под тяжкими вздохами трудно управляемых баронов и при завистливом восхищении марвеллского тана, Эдгара, Вильгельм занимался гражданскими и церковными реформами.
— Да, это настоящий правитель, — задумчиво говорил Эдгар. — А были времена, когда я считал его обыкновенным человеком из плоти и крови.
Жильбер д'Офей, кому было предназначено это глубокомысленное открытие, рассмеялся в ответ и спросил, почему это Эдгар вдруг решил воздать должное герцогу. Оба сидели в этот момент у верхних окон руанского дворца, откуда открывался очаровательный вид на Сену и зеленеющий в отдалении Квевильский лес. Эдгар устремил взор на далекие деревья.
— Я думаю о его новых законах и о том, как Вильгельм поступает с людьми, опасными для его правления. Он великий и очень коварный политик.
— Так ты, оказывается, внимательно наблюдаешь за ним, мой саксонец.
Эдгар пожал плечами, и в его голубых глазах промелькнула тень.
— А что мне еще остается, кроме как наблюдать за деяниями других? — с горечью воскликнул он.
— Мне казалось, что ты вполне доволен жизнью.
— Совсем не доволен, и никогда не буду доволен ею, — ответил Эдгар, но, увидев, что Жильбер немного обиделся, добавил:
— Успокойся, мне хорошо, и, может быть, я не чувствую себя таким уж одиноким, потому что у меня есть такие друзья, как вы и Рауль.
— Я слышал, есть и другие. Но Рауль всегда с тобой. — Жильбер вопросительно поднял бровь. — Он стал тебе кем-то вроде брата, не так ли? Вы и в самом деле так хорошо понимаете друг друга?
— Да, — коротко ответил Эдгар.
Он приподнял край мантии и натянул ее на колени.
— Знаешь, у меня никогда не было брата, одна сестра — Эльфрида. — Юноша подавил вздох. — Она была маленькой, когда я уезжал, и теперь, наверное, уже выросла.
— Может быть, ты вернешься в Англию, когда пройдет какое-то время. — Жильбер, чувствуя себя неловко, попытался утешить Эдгара.
— Всякое может случиться. — Голос Эдгара показался ему лишенным какого-либо выражения.
Постепенно тоска его по Англии становилась все меньше. Было невозможным долго жить в Нормандии и не чувствовать себя как дома. У молодого тана появились друзья, он невольно начал интересоваться делами герцогства. С некоторой грустью юноша думал, что становится похож на Влнота, нормандившегося англичанина. Когда же в стране разгорелся мятеж Бюзака, тан забыл, что он саксонец, да еще и заложник, а только почувствовал, что так долго живет при нормандском дворе и так часто принимает участие в разговорах о благоденствии герцогства, что любая попытка нарушить тут мир приводит его в такую же ярость, как и его хозяев. Эдгар видел покрытого пылью гонца, а через час встретил в одной из галерей Рауля, который сообщил:
— Слыхал, что случилось? Вильгельм Бюзак занял крепость Ю и восстал против герцога.
— Кто выступит против него? — жадно спросил Эдгар. — Лорд Лонгевиль или сам герцог? Мне бы тоже надо быть с ними.
