Некоторые его подданные роптали, утверждая, что замок в состоянии выдержать многомесячную осаду. Но граф сказал им с тоскливой безнадежностью:
— Мы позволили герцогу Вильгельму отрезать нас от Франции, а с отступлением этого труса, Генриха, умерли все наши надежды. Вы что, Вильгельма не знаете? — Он стукнул рукой по столу, злясь на самого себя. — Сердце Христово, еще когда он лежал в колыбели, я пошутил с Робертом, его отцом: «Нам следует поберечься, когда он вырастет». И это случилось, Бог мой! Именно так! Следовало придушить его еще в младенчестве, а то, смертью клянусь, он мешает мне на каждом шагу! Со мной покончено! — Он прикрыл плащом лицо и мрачно затих.
— И все же мы можем победить его, — с достоинством произнес один из друзей графа. — Почему вы так легко сдаетесь?
Граф поднял голову и с горечью ответил: — Ты глупец, я-то думал застать Вильгельма врасплох и проиграл. А теперь я разбит, и, чтобы признать это, не надо долгих месяцев голодовки. Мой удар был отражен щитом герцога. А дважды по нему не ударишь. — Его голос дрожал от отчаяния. Овладев собой, граф продолжал: — Следует оговорить с ним условия. Мой племянник не мстителен, — голова Аркуэ склонилась и он прошептал, преисполненный душевной муки: — Господи, как глупо было довериться французскому королю! Если бы не он, мне удалось бы победить.
Граф послал к Вильгельму герольда со смиренным посланием, моля лишь сохранить жизнь ему и его приближенным. Это было политическое решение, которое не нравилось его друзьям. Аркуэ хорошо знал характер племянника: тот мог приложить все силы, чтобы принудить дядю сдаться, но когда уже все было кончено и враг признал себя побежденным, то испепеляющая ненависть улетучилась. Те, кто называл герцога тираном, сильно ошибались: он никогда не мстил побежденному, хотя ему следовало быть начеку; если дьявол, сидящий в нем, вырывался на волю, то ничто не могло остановить Нормандского Волка. Вильгельм сразу принял условия капитуляции. Когда ворота Аркуэ открылись перед ним, герцог въехал в крепость вместе со своими рыцарями и сразу же удалился с дядей для разговора наедине.
Граф Вильгельм, ранее такой гордый, а теперь мрачный и окончательно посрамленный, был один и без оружия. Когда увидел, что они с племянником вдвоем, то решил, что его ждет какая-то унизительная процедура. Он прикусил губу, понимая, что герцог проявил к нему милосердие и преисполнился ненавистью.
— Дядя Вильгельм! — резко сказал герцог. — Вы несете мне одно зло, и теперь пришло время раз и навсегда положить конец вашему коварству.
Граф Аркуэ улыбнулся:
— Ты чем-то недоволен, племянник? Ты — завладевший моей крепостью и троном, который должен был принадлежать мне! Ты… незаконнорожденный!
— Что ж, — без обиняков ответил Вильгельм, — если я и бастард, то вы могли бы, по крайней мере, не тыкать мне этим в лицо. А разве у меня нет причин быть недовольным вами? Вами, который поклялся мне в преданности с самого дня моего рождения?
Граф, не отводя взгляда, процедил сквозь зубы:
— Господи, Вильгельм, да я бы задушил тебя, будь на то Божья воля!
Герцог улыбнулся.
— Вот, наконец, я слышу честные слова. Знаю: все это время вы были моим врагом. Что у вас за дела со старым графом Мортеном, которого я изгнал? Есть ли у вас связь с Анжуйцем?
— Да они оба набиты соломой, как и Генрих французский, — холодно сказал граф. — Действуй я в одиночку, все вышло бы гораздо лучше.
— Да уж куда лучше! — Герцог оценивающе взглянул на графа, причем этот взгляд нельзя было назвать недружественным или злым. — Вы набросали много камней на моем пути, дядюшка, поэтому пришла пора положить конец нашим отношениям.
В графе вдруг взыграло высокомерие:
— Ни Ги Бургундский, ни Мартель, ни даже Франция не опасны для вас так, как я, Вильгельм. Понимаете?
— Конечно, ведь в нас течет одна кровь, потому мы и сильны, мы, ведущие свой род от герцога Роллона, — согласился Вильгельм. — Но вам меня никогда не победить.
Граф отошел к окну и взглянул на серые поля. Чайка, пролетая, мелькнула у окна, издав крик, скорбно отозвавшийся в тишине. Тучи закрыли солнце, деревья вдалеке гнулись под сильным ветром. Граф смотрел на все это, но ничего не видел.
— Клянусь светлым причастием, не знаю, как ты все еще жив до сих пор! — сказал он тихо то ли Вильгельму, то ли самому себе. — Ты должен был погибнуть уже давно, ведь врагов у тебя вполне достаточно.
Граф оглянулся и увидел, что герцог на сей раз улыбается иронически. Эта улыбка взбодрила побежденного, он погасил приступ готового вырваться наружу гнева и честно признался:
— Говорили о каком-то пророчестве, сопутствующем твоему рождению, и о странном видении твоей матери. Я никогда не придавал этому серьезного значения, но сейчас… ведь я не допускал и мысли о том, что окажусь вот так, перед тобой. — Он показал рукой, как именно, и позволил ей безвольно упасть. — Теперь я понял: ты, Вильгельм, родился под счастливой звездой.
— И прошел хорошую школу, — ответил герцог. — Многие покушались на мое состояние, и вы не последний, но никто не отнимет у меня того, чем я владею.
