Что касается остальных детей, то никто и не рассчитывал, что потомство столь бурного союза сможет долго прожить мирно. Детские комнаты дворца сотрясались от ссор: Роберт дрался с Ричардом. Аделиза воевала со своими гувернантками со всей неустрашимостью, которую не могли сломить даже розги, малышка Сесилия проявляла заносчивость, едва ли приличествующую ее святому предназначению, и даже трехлетний Вильгельм демонстрировал всему свету, что огненный его темперамент не уступает цвету волос.
Наблюдая со стороны за своим сыном, герцог как-то сказал с раздражением:
— Эх, Рауль, неужели у меня не появится преемника получше, чем Короткие Штанишки? Господи, да во мне было больше разума, когда я был младше Ричарда, чем будет у него, когда он дорастет до моих лет!
— Ваша милость, имейте терпение, вспомните, вы прошли более суровую школу.
Герцог посмотрел, как его сын уходит, обняв за плечи сына Монтгомери, и презрительно бросил:
— Он слишком покладистый и ему обязательно надо, чтобы его любили. Разве я когда-нибудь беспокоился о такой ерунде?! Говорю тебе, Роберт думает сердцем, а не головой.
Рауль некоторое время размышлял, прежде чем ответить:
— Сеньор, сомнений нет, вы — правитель твердый, но разве плохо, если у кого-то сердце теплее вашего?
— Дружище, да я достиг всего только потому, что мое сердце никогда не влияло на голову. Если Роберт вовремя не усвоит этот урок, то, стоит только мне отойти к праотцам, он потеряет все, чем я владею.
Время шло, но герцог не видел, чтобы его первенец как-то менялся. Зимой дворцовую жизнь частенько разнообразили проказы Роберта с последующим скорым отцовским возмездием. Наследник вовсе не обращал внимания, если его наказывали гувернеры, но зато со смехом и стонами жаловался, что рука герцога слишком тяжела.
Пришла весна, и Роберт с радостью предавался любимым рыцарским учениям. Между ним и отцом на некоторое время воцарился мир, да и никакие внешние заботы не нарушали монотонную жизнь, необычную для Нормандца.
Жильбер д'Офей зевнул:
— Хей-хо! Просто хочется, чтобы еще один граф Аркуэ восстал и задал нам работенку.
— Присмотрись к Бретани, — заметил на это Эдгар. — Я тут случайно кое-что услышал.
— Эдгар, ты всегда узнаешь что-нибудь интересное! — воскликнул Жильбер. — Кто тебе сказал? Рауль? Неужели Конан Бретонский отрекся от клятвы верности?
— Этого я точно не знаю, — осторожничал Эдгар, — но Рауль здесь ни при чем. Фицосборн как-то обмолвился, а я задумался над его словами, вот и все.
— Боже, пошли нам хоть какое-нибудь событие, чтобы жизнь стала веселее! — еще раз зевнул Жильбер.
Его молитва была услышана скорее, чем он мог предполагать. Однажды поздней весной весь двор собрался за обедом, как вдруг из-за входных дверей послышался шум и чьи-то сердитые голоса. Герцог сидел за главным столом, на подиуме, лицом к залу. Еда была окончена, и все пребывали в веселом настроении, на столе еще стояли вина со сладостями.
Когда снаружи донесся шум, герцог, нахмурившись, посмотрел на дверь, а сенешаль Фицосборн поспешил проверить, в чем причина столь неуместного беспорядка. Он был уже на полпути к выходу, когда там началась потасовка и чей-то голос отчаянно закричал на ломаном нормандском:
— Аудиенцию! Я умоляю герцога Нормандского дать мне аудиенцию!
Через секунду возмущенный привратник, которого грубо оттолкнули, шлепнулся на разбросанный по полу тростник, а какой-то оборванный, покрытый грязью незнакомец сумел пробиться в зал, втащив за собой двух человек, вцепившихся в его мантию и пытавшихся удержать. На незнакомце была короткая дырявая забрызганная грязью туника, шлем куда-то запропастился, длинные светлые кудрявые волосы в беспорядке сбились на сторону, на лбу были влажные капли от пота. Он остановился посреди зала, глядя на обедавших дворян, повернувшихся к нему в немом изумлении. Пришедший обвел всех взглядом, пока не увидел герцога, который спокойно ожидал дальнейшего развития событий. Незнакомец рухнул на колени и, протянув к Вильгельму руки, вскричал:
— Помогите, милорд герцог, помогите! Выслушайте и даруйте правосудие!
Эдгар застыл на своем табурете, прервав беседу с Вильгельмом Мале на полуслове. Он пристально вглядывался в лицо вошедшего, все еще сомневаясь и не веря собственным глазам.
Герцог махнул рукой, и люди, которые удерживали чужака, отпустили его.
— Никто еще напрасно не просил у меня правосудия. Говори! Что тебя сюда привело?
По каменному полу проскрежетал отброшенный табурет. Эдгар вскочил:
— Эльфрик! Боже, неужели это сон?
Он одним прыжком соскочил с возвышения и бросился к незнакомцу, сжав его в объятиях. Послышалась быстрая саксонская речь. Повинуясь знаку, поданному герцогом, один из слуг наполнил кубок медом и поднес прибывшему.
— Как ты сюда попал? Я едва узнал тебя, ведь прошло столько лет! Ах, друг мой, друг мой! — Эдгар сжал руку Эльфрика, не находя слов от избытка чувств. — Вот тебе вина! Выпей, ты совсем измучен!
Эльфрик дрожащей рукой принял кубок и осушил его.
— Гарольд! — вздрогнул он. — Он в ужасном положении! Замолви за меня слово герцогу, Эдгар! Он меня выслушает?
