– Прошу прощения, но, как бы банально это ни звучало, это требование полиции.
Я вздрогнула. Мне совершенно не хотелось, чтобы Питер знал о деле хоть что-то сверх минимально необходимого, а тут вдруг Эдвардс начинает искушать его любопытство. Питер сбросил с колен салфетку и заверил:
– Я понимаю. – Адресовав Эдвардсу улыбку, означавшую: "Эй, приятель, будем вести себя как подобает спортсменам" и вполне соответствующую его блейзеру и спортивным туфлям, он резко поднялся: – Идемте.
– Прошу прощения? – вырвалось у меня, хотя Эдвардс был ошарашен ничуть не меньше.
Судя по всему, Питер намеревался разыграть карту "Истинный джентельмен". Ну кто мог такое предвидеть?
– Я не оставлю тебя, Молли. Тебе и так уже досталось. Что бы ни происходило, я буду рядом.
Я нюхом чуяла ревность, сочившуюся из всех его пор. Вопрос в том, личная это ревность или профессиональная? Решив, что и то, и другое мне льстит, я тем не менее не собиралась позволять ему крутиться вокруг.
– О, Питер, как это мило, но, честное слово, в этом нет необходимости, – запротестовала я, мысленно внушая Эдвардсу, что настало время взмахнуть полицейским жетоном и приказать Питеру вернуться за стол и заказать лангустов…
– Нет, я настаиваю, – возразил Питер, обращаясь и ко мне, и к Эдвардсу.
Эдвардс смотрел мимо него. Моего послания, судя по всему, он тоже не понял. Тяжело вздохнув, Эдвардс покачал головой, показывая, что, к счастью, существуют такие области личной жизни граждан, в которые он не имеет права вторгаться.
Он не собирался приходить мне на помощь.
Что мне оставалось делать? Не могла же я объявить, что не желаю общества Питера, потому что хочу остаться с Эдвардсом наедине и получить от него кое-что поинтереснее, чем рассуждения об убийстве. Такое заявление было бы по меньшей мере преждевременным и совершенно безвкусным. Это было все равно что держать в руке снимок, сделанный одним из первых поляроидов, когда ужасно не терпится посмотреть, что там на картинке, но знаешь, что если раньше времени снять защитное покрытие, то можно все испортить.
Вот как получилось, что я покинула "Русалку" в обществе Питера и Эдвардса, и мы все вместе поехали ко мне в машине детектива. Я опасалась, что нас ожидает двадцать минут каменного молчания либо натянутая беседа с острым подтекстом и скрытым сексуальным напряжением.
Но нет. У обоих моих спутников хватило выдержки, чтобы завести вполне нормальный разговор. Дружеский. Даже оживленный. Естественно, о "Янки". Если бы "Титаник" пошел ко дну сегодня, половина мужчин на борту была бы так увлечена разговором о "Янки", что даже не заметила бы, как очутилась в воде.
Ненавижу бейсбол.
Обычно никто не знает заранее, что утром будет себя ненавидеть. Под влиянием сильных страстей, вспышек гнева, различного рода информации или эмоций вы очертя голову бросаетесь напролом, сначала действуете, потом думаете, а впоследствии, когда к вам возвращаются здравый смысл и способность рассуждать, начинаете себя ненавидеть. Но время от времени случается так, что вы делаете что-то, отлично сознавая, что на следующее утро – и еще много дней подряд – будете себя за это ненавидеть. Но все равно вы это делаете. Что это, храбрость или малодушие? Дерзость или убежденность? Или просто упрямство и тупость?
Оставив болельщиков "Янки" в закутке, который считается моей гостиной, я прошла в спальню, якобы за коробкой с вещами Тедди. На самом деле мне нужно было срочно спрятать подальше ключ и фотографию Тедди с Ивонн. Я не собиралась отдавать снимок Эдвардсу, по крайней мере до тех пор, пока не пойму, какое отношение карточка имеет к Хелен и ее чувству вины. Интуиция подсказывала мне, что ключ тоже играет не менее важную роль. И несмотря на малую вероятность того, что один из мужчин все-таки по той или иной причине окажется в моей спальне, мне хотелось убрать ключ и фото с глаз долой.
