— Видела, какие подарки прислал султан Гульфем из Белграда? — горячо зашептала Кината. — Бирюза в золоте, серебряная посуда для омовений.
Хуррем поудобнее вытянулась на мраморной скамье.
— В хамам надела свою бирюзу, — не отставала Кината.
Хуррем хмыкнула:
— На верблюдах бирюзы еще больше.
— А что подарил султан тебе?
— А почему он должен дарить мне?
— Ты же была у него?
— Ну и что?
— Султаны брали свои гаремы в походы. Сулейман не берет. Ты только один раз была у султана?
— А тебе что за дело?
— И я только раз. Но ты новенькая. Я же в гареме три года. Еще из Манисы. В Манисе мы погибали от скуки. Там теснота и убожество. Как мы ждали, когда умрет Селим и султаном станет Сулейман! Как хотелось роскоши и сытости Царьграда!
— Зато уж кормят вас тут как свиней на убой! — засмеялась Хуррем.
— Не оскверняй уст упоминанием о нечистом животном! — испуганно замахала на нее руками Кината. — Пророк запретил вспоминать его.
— А что мне пророк?
— Ты до сих пор не переменила веру? Еще носишь крестик?
— Отвяжись!
— Это же так просто — отуречиться. Поднять палец перед кадием и повторять вслед за евнухом, который тебе подсказывает: «Признаю, что есть только единый бог и Мухаммед его посланник. Признаю, что перехожу от ложной в праведную веру, и отрекаюсь от предыдущей веры и всех ее символов». Целуешь руку кадию — и все. Мужчинам надо терпеть еще это ужасное обрезание и носить потом всю жизнь чалму, а нам так просто!
— Может, тебе и просто, но не мне, — почти сердито сказала Хуррем. Хотела еще похвалиться, что она дочь священника и потому ценит свою веру особенно высоко, но промолчала. Разве теперь имеет значение, кто ты и что ты?
— Тебя схватили татары, они благородные.
— Благородные? — Хуррем засмеялась горько и мучительно. — Кто тебе сказал?
— Султан наш зовется повелителем татар благородных. Разве ты не слыхала? А меня выкрали морские разбойники Хайреддина Барбаросы. Это страшный человек. Он хотел меня изнасиловать, как только увидел. Но решил подарить в султанский гарем и не тронул. Тут же велел принять их веру. Иначе грозился бросить в море. Если бы ты видела этого краснобородого разбойника!
— Может, лучше было бы тебе утонуть?
— Что ты, что ты! Я так хочу жить! Это вы, роксоланы, равнодушны к жизни и умираете легко и охотно.
— Умирают все тяжело.
— Я могла бы родить султану сына и стать баш-кадуной, как Махидевран. У меня тело лучше, чем у Гульфем. Только она чернявая, а Сулейману нравятся чернявые.
— Перекрасилась бы, — насмешливо посоветовала Хуррем.
— Тогда буду похожа на всех. А я не хочу.
— Так чего же тебе надо?
Хуррем посмотрела на Кинату, не скрывая презрения. Та лежала рядом, как гора молодого мяса, как поверженная белая башня, как нахальное воплощение похоти и низменности. Только представить себе, что и эта была на султанских зеленых подушках. Проклятый мир! Проклятый и заклятый!
Хуррем брезгливо отодвинулась от Кинаты, но та никак не хотела от нее отвязаться, хоть ты ее режь!
— Нам с тобой не повезло, что мы такими родились, — сочувственно вздохнула она.
— Кому не повезло, а кому, может, и повезло.
— Кому же? — вцепилась в нее Кината. — Уж не тебе ли?
— А если и мне?
— Вот уж нет, — уверенно возразила венецианка. — У меня вон какое тело, и то не могу привлечь повелителя, а ты… Ребра все посчитать можно. Кости так и колются… Султан и платочек случайно опустил тебе на плечо. Намеревался на меня, а упал на тебя. Все это видели…
И теперь уже она отодвинулась от Хуррем и застрекотала с другой одалиской, хвасталась, как провела ночь с султаном и как тот сказал, что ему понравилось ее тело. Тут она вспомнила, что не спросила у Хуррем самого главного, и, забыв обиду, какую могли нанести Хуррем ее последние слова, снова переползла к ней, тяжело шлепая по мраморным плитам пышными бедрами.
— А что тебе сказал султан после?
— Ничего.
— Ни словечка?
— Может, и ни словечка.
— Да ты что, забыла?
— Может, и забыла.
— Разве можно забывать слова повелителя?
— А я не поняла.
— Говоришь вон как живо, а там — не поняла?
— Тогда еще не умела говорить, теперь говорю.
— Уже и тогда умела.
— Отстань!
Хуррем встала и пошла через соуклук туда, где шумела и клокотала вода, но когда ступила в зал Гьёйбек-таш, ударили ей в уши визгливые женские голоса, переплетались с журчанием воды, талалаканья и галалаканья, шепоты и сплетни, вздохи и смех. Где тут спрячешься, куда подашься?
